— Нет, Заки. Поздно уже. Я замужем. Беременная я…
— Я ничего из вещей не беру. Зайди завтра же ко мне, забери все, что захочешь, — книги, ковры, картины, утварь…
Говорить было больше не о чем. Валид-Хан погладил женщину по животу и поцеловал.
— Прощай, — сказал он, повернулся и пошел.
— Заки! — окликнула его женщина.
— Что?
— Я буду ставить за тебя свечку.
— А мы имеем какое-то отношение к православию?
— Я покрестилась. Ты тоже покрестись, легче жить будет.
— Я подумаю. Иди, не мерзни…
Дома он в течение часа читал Гёльдерлина, потом достал из шкафа толстую тетрадь и около получаса что-то в пей писал, потом писал какое-то письмо, потом спустился с тетрадью в подвал. Вернувшись, он быстро собрал объемный кожаный саквояж, а потом отыскал в сарае лопату, керосиновый фонарь.
Вернувшись в дом, Валид-Хан разбудил денщика. Дождавшись, когда тот окончательно придет в сознание, сказал:
— Придет завтра Виолетта Анатольевна, заберет из дома все, что ей необходимо. Не препятствовать. Письмо отнесешь лейтенанту Володину. После того, как заберет вещи Виолетта Анатольевна, отдашь оставшиеся книги Володину. Всё оставшееся заберешь себе.
Денщик кивал головой, как китайский болванчик, скорее всего, он понял все, что сказал штабс-капитан, правильно.
— Прощай, — сказал ему Валид-Хан и пошел к выходу.
— Ваше благородие! — остановил его Семен. — А лопата зачем вам?
— Окапываться, — пошутил штабс-капитан и вышел из дому.
И уже на улице сказал, ни к кому не обращаясь:
— Откроется достойному…
В половине пятого Попов добрался до 36 причала. До ближайшего парома оставалось два часа. Ни пассажиров, ни персонала еще не было. Оставалось ждать.
Какой-то мужчина подошел к Андрюше. «На остров поедешь?» — спросил он. Андрюша ответил, что у него нет денег, но мужчина ответил, что можно и так.
На какой-то хилой барже Андрюша расположился в грязной рубке и задремал. Проснулся он оттого, что его сосед, какой-то молодой «желторотый» лейтенант что-то бубнил по-английски, глядя в книжку Водсворта.
— Прелестно, вы не находите? — заговорил он. Потом представился. Звали его Степанов Юрий Николаевич. Он был назначен к ним в часть.
Попов был абсолютно не в состоянии с ним разговаривать, говорил лейтенант. Андрюша насторожился, когда услышал имена Валид-Хана и прочих, а потом он просто и безоговорочно поверил, когда тот рассказал маленький эпилог некой давней островной истории.
Окончание истории Валид-Хана и Степанова, рассказанная самим Степановым.
Валид-Хан куда-то исчез. Его поискали, поискали, не нашли; распространился слух, что его убили бандиты, закатали в бочку с цементом и сбросили в море. Правда, один офицер с миноносца «Горделивый», возвратившегося из похода, рассказал, что в ливерпульском ресторане он видел виолончелиста, как две капли воды похожего на Валид-Хана, но это, конечно, только, лишний раз подтверждает, что у каждого из нас где-то есть двойник.
Каким-то чудесным образом после той сентябрьской ночи о Степанове забыли, как будто и не было его никогда на этом замечательном острове. От него не осталось ничего — ни клочка бумаги, ни одной ненужной вещицы, даже фамилия его исчезла из старых платежных ведомостей полка.
И даже когда в полк пришла бумага из трибунала флота, в которой сообщалось, что в судебном разбирательстве по делу Степанова не обнаружилось никаких формальных нарушений, а от Командующего Флота вернулось прошение Степанова о помиловании с резолюцией «Отказать», никто не понял даже, о чем идет речь.
У Романовского после той ночи как-то служба не пошла — от него иссяк поток взяток наверх. Его долго терпели, правда, терроризируя всевозможными проверками. «Говенный полчок» такого вынести был, конечно, не в состоянии, и Романовского обложили взысканиями.
Но чаша терпения командования переполнилась тогда, когда на остров приехала группа старших офицеров с водкой, ружьями и дамами. В обеденное время вся эта живописная группа ввалилась в экипаж с абсолютно справедливым требованием их сытно и вкусно накормить. На это командир отреагировал абсолютно по-хамски, сообщив, что всех, кто стоит у него на довольствии, он уже накормил.
Дальше терпеть этого было нельзя, и Романовского с должности командира полка убрали. Он сначала сильно переживал, но затем успокоился. Да и что в этом такого? Его перевели в штаб: нет никакого подчиненного личного состава и прочих неприятностей, сиди себе, да бумажки пиши. Чем больше напишешь, тем в большем почете будешь. Говорили, что у него все было хорошо, он даже стал очень мило шутить, и лунные ночи его больше не тревожили.