— Вот что, милая, я тебе скажу. В церковь пришла — не чертыхайся и не ругайся. Зла на тебя не держу. А Бог — он до всех людей добр. Чаю, и простить тебя сподобится. И больше об этом ни гуту. Спасибо, что пришла. Твой-то где, дома небось?
— А ну его… С халтуры приехал такой, что из трактора вылезти не мог. Пьяный как свинья. Еще и брыкался, насилу спать уложила. Хозяйство все самой кормить пришлось. Твой-то дед как? Когда выпишут?
— Ой, не знаю, милая. Докторша говорит, дескать, надо ему еще в больнице полежать. Кардиограмму в пятницу повторно снимут. Там и видно будет. И то сказать, семьдесят пятый год идет. Он же у меня попрыгун. На месте долго не засидится. Работу всегда найдет. А нет ее, так к другому пойдет в помощники. Сама знаешь. Да и рюмку иной раз выпьет, и закурит. Не жалеет своего сердечка старого. Так что оно, может, и лучше, что в больнице полежит. А я помолюсь за его здоровье. Послезавтра опять навещу своего Прошеньку. Яблочек свезу да молочка козьего. Как-нибудь уж одна справлюсь.
— Сторожить-то не боязно одной? Темно у тебя здесь и нет никого поблизости. Опять это кладбище по соседству. Жутко.
— Уж недели три будет, как Прохора Петровича в больницу положили. Так за него все это время и сторожу. Батюшка просил: «Михайловна, ты уж присмотри за церковью, сама знаешь, чадо у меня народилось. И в Питер езжу постоянно. Никак не поспеть за всем». Ничего, подежурю за своего муженька. А что мне? Пришла с вечера, обошла, оглядела все да дверь на ключ. Я ведь по околотку не брожу ночью. Телефон рядом стоит. Ежели что, так и звякну. Приду, чайку попью, радио послушаю, повяжу, помолюсь — да и на тахту. А сон-то стариковский таков, что не столько спишь, сколько думки разные думаешь. Внучкам вот помочь надо. Внук у меня в институте третий год обучается, внучка в этом году школу оканчивает. Большие уже ребятки. Как же им без бабушкиной помощи обойтись? Везде теперь такие тыщи нужны, а где их взять? Тоже и про покойников. Я их не тревожу, и они меня не беспокоят. Самой-то уже на погосте место присматривать надобно. Век мой к концу подходит.
— Ну, Анастасия Михайловна, что-то ты себя раньше срока хоронишь. Живи еще столько же, землице такие, как ты, не в тягость. Не таких грешников мать-земля терпит.
— Спасибо, милая, на добром слове, по правде сказать, хотелось бы пожить еще. Деткам, внучкам помочь. С Прохором Петровичем чаек попить да в «дурачка» потешиться. Но на все воля Божья, — старушка перекрестилась, — так-то, Ксенюшка. В церкви я себя хорошо чувствую, хоть днем, хоть ночью. Помолишься, на угодников святых посмотришь — и на душе светло. Даже как будто здоровья в теле прибавляется. А пужаться здесь кого? За все время, пока сторожу, ты — первая ночная голубка. — Анастасия Михайловна улыбнулась: — И хорошо, что пришла. Сейчас еще чайку попьем.
Гостья, немного разомлевшая от печки, рядом с которой сидела, да от горячего чая, зевнула, искоса глядя на часы, и, махнув рукой, сказала:
— А давай, тетя Настя, еще по стаканчику, пока балбес мой непутевый спит. Да, я совсем забыла, такую новость хотела вам сообщить. Козловой Дарьи дочку, Верку, в тюрьму сажают.
— Да ты что!
— Да, она в магазине райпо левую водку продавала и вообще всякие махинации крутила. Сейчас все расскажу.
Анастасия Михайловна с этой новостью не была знакома, поэтому слушала с интересом. Ксения рассказывала увлеченно, с видимым удовольствием. Вялости и дремоты словно и не бывало. Закончив рассказ о неудачном бизнесе райповской коммерсантки, гостья поведала еще целый ряд деревенских новостей. Старушка даже начала подремывать, прикрывшись рукой, будто от яркой лампочки. Ксения сообщила старушке далеко еще не все, что хотелось, но тут радио известило, что в Москве уже 22 часа. Надо было собираться. На пороге гостья остановилась:
— Тетя Настя, а ведь что у тебя спросить хотела. Ты мне как-то обещала дать рецепт, как тыкву мариновать. Она у меня в этом году уродилась отменная.