— Ладно, бабушка, «финита ля комедия», как сказал Бельмондо. Бандиты мы, ясно? Будем твою церковь грабить. Твое дело сидеть здесь и не рыпаться. Будешь себя хорошо вести, мы тебя не тронем. Поняла?
«Ох!» Старческие ноги подкосились. Дрожащей рукой старушка оперлась о стену. Мозг медленно воспринимал кошмарную действительность. Душа православной сельской женщины упрямо противилась этому. Блуждающий взгляд ее затуманенных глаз наконец остановился на благостном лике Спасителя. Она заговорила как бы сама с собой:
— Чувствовало мое сердечко нехорошее, чувствовало, глупенькое. Будто дьявольское объявилось что-то окрест. В его проклятущие руки попали вы, ребятки.
Сатана вами помыкает. Одумайтесь, что сотворить собрались в Божьем храме. Грех великий на вас и потомство ваше ляжет, несмываемый грех. Да как можно? Немец, фашист окаянный, храм святой не тронул, а вы, внуки наши, от церковной юдоли нажиться хотите? Не совестно? А? Ох, мальцы, мальцы, страшное дело вы затеяли! Пока не поздно — остановитесь. И повинитесь перед Господом. Добрый он, простит заблудших чад. И я за вас помолюсь.
Старая морщинистая рука, трясясь, потянулась к крестному знамению. В этот момент в церкви раздался громкий треск, а потом шум чего-то падающего. Трехэтажный мат огласил храм. Пэр буквально выпрыгнул с тахты в полутемную залу, по дороге крикнув:
— Старая, сиди тут и не выступай! Байки свои будешь деду рассказывать. А сейчас заткнись — и из комнаты ни ногой!
Причиной шума было падение Бори-Аспиранта. Старый деревянный иконостас не выдержал веса жирного тела и проломился. Сам же «ценитель икон» в позе краба, потирая ушибленный зад, искал очки.
— Чего грохочешь, дурак? Хочешь, чтоб весь колхоз сбежался?
— Да вот деревяшка чертова сломалась. Да это ничего, на улице ветер, не слышно.
Пэр уставился на несколько икон, лежащих среди обломков.
— Стоящее нашли что? А где Гарик?
— Особо интересного пока ничего. Вот, — Борис кивнул головой на пол, — девятнадцатый век и начало двадцатого, и более позднего хлама много. Верх иконостаса почти весь олеографиями заставлен. А Гарик в хозяйственной клети работает. Должно быть, церковную рухлядь шмонает.
— Ладно, работайте. Ближе к дверям складывайте все. Чтоб сразу загружать. Я пока на улицу выйду. Погляжу что к чему.
Ветер не унимался. Временами он, правда, затихал, но почти тут же обрушивался со шквальной силой. Тучи, будто клочья грязной ваты, облепили черное небо. Разъедающая одежду ночная сырость ощущалась всеми порами кожи. Пришлось приподнять воротник шинели. Руки сами лезли в теплые карманы.
Пэр обошел вокруг церкви. Подошел к машине, прислушался. Удовлетворенный, не спеша покурил «в кулак». Поднявшись на небольшую паперть, он уже было протянул руку к двери. Но открыть ее не смог. Со стороны кладбища донеслось такое, что заставило вздрогнуть. Вой голодного пса, визг забиваемой свиньи, плач упавшего младенца, слившись воедино, резанули его слух. Пэр почувствовал, как кровь стынет в его жилах. «Что это?» — пронеслось в его обычно холодном мозгу. Он повернулся к кладбищу и машинально двинулся туда. Пэр остановился лишь тогда, когда ноги во что-то уперлись. Прорвавшаяся сквозь пелену туч луна высветила полуразвалившуюся могилу и накренившийся железный крест. Он забрел на старое кладбище, примыкавшее к церкви. Столетние дубы и полуразрушенные могилы окружали странного гостя. На какое-то время ветер стих. Пэр напряженно озирался, готовый ко всему. Прошло несколько долгих минут. Вдруг в противоположном конце кладбища послышался шорох. Человек внутренне сжался, словно кошка в минуту опасности. Шум не повторился. Усилием воли Пэр совладал с собой. Подчеркнуто громко сплюнул и выругался. Резко повернувшись, он бросился к церкви, твердя про себя: «Нервы, чертовы нервы. Кому здесь быть глухой ночью, да еще в непогоду? Показалось. Ничего. Не в таких «делах» бывали. Тут еще дура старая со своим богом. И вообще, мотать надо отсюда поскорее».
Непонятно откуда взявшийся резкий порыв ветра втолкнул его в церковные сени.
Работа шла полным ходом. Гарик что-то старательно упаковывал в мешки. Борис внимательно разглядывал икону, вертя ее в руках, стараясь уловить неяркий отсвет свечи.
— Все в порядке? — спросил Гарик.
— Да, но надо подсуетиться.
Почти бесшумно подошел Пэр к Аспиранту. Тот вздрогнул и, повернувшись, ошарашил счастливой улыбкой:
— Кое-что есть, Пэр. Не зря сюда прикатили. А говорили ребята, что один девятнадцатый век в Скобаристане остался. Смотри, это икона «Успенье Богоматери». Ручаюсь, не позднее семнадцатого века, а возможно, — Аспирант хитро подмигнул, — потянет и на шестнадцатый. Почерк северного художника, вероятно, Псковская школа. Конечно, время ее здорово затерло. Но гляди: приглушенный колорит, скудность цветов, достаточно естественные пропорции тела. А дерево, какое дерево! Я вот с нее снял киот, он много позже был изготовлен. Короче говоря, это — вещь.