— Письмо от Семена в нашу глухомань небось три месяца добиралось. А за это время… — Краснов махнул рукой. — Нет царя — и точка. А с твоим Семкой я в одной роте служил, гибко гнул спину перед начальством, в стукачах ходил. И моли Бога, Артамон, чтобы он живым домой вернулся. Так он солдатам насолил, что и не от германской пули может погибнуть.
— Ну, мы это еще посмотрим, кому допрежь и от чьей пули погибать, — синим пламенем полыхнули глаза Артамона. — Сам, небось, дезертировал, на императора всякую ахинею несешь… Как бы за это не пришлось поплатиться, Захар.
Лузгин зло саданул дверь ногой и вывалился из избы. Марья в это время поднималась на крыльцо.
— И ты туда же, касатка, — осклабился Артамон. — Вот погодите, настоящие фронтовики возвернутся, они здесь порядок наведут.
Зря лютовал Артамон. Шло время, а порядком что-то и не припахивало. Приезжал из Ачинска уполномоченный Временного правительства, долго и натужно говорил о войне с германцами до победного конца, после этого ачинский военный комиссар мобилизовал несколько парней на эту самую войну, на том все перемены и кончились. А ближе к осени в Питере, как и во всей стране, большевики дали Временному правительству под зад, и в уезде установилась советская власть. Захара Краснова назначили председателем сельсовета, а Марью Доронину избрали секретарем комсомольской ячейки, которая вскоре образовалась в Кумырке.
Поначалу и советская власть особых перемен за собой не принесла. А потом кое-кому стало тошнехонько. У Артамона Лузгина в общественное пользование забрали маслобойку и мельницу. Таким же Макаром поступили с отцом Тимохи Корчагина, владевшим небольшой лесопилкой. Матвей Корчагин, набравшись белоголовой до дыма, несколько раз порывался спалить лесопилку, и его увезли в город два молчаливых человека в кожаных тужурках.
Вернулся Матвей из Ачинска через три месяца смирнее смирного, на его отощавшем заду свободно болтались штаны в клеточку, а на лице седовато-рыжие волосенки стояли под прямым углом. Дома он в один момент опростал полуведерную чашу жирных щей с бараниной и с урчанием навернул горшок пшенной каши с топленым молоком. Его жена Матрена, широко распахнув свои по-коровьи желтоватые глаза, с тихим ужасом смотрела, как набивал утробу ее оголодавший в городе муж. На семейном совете Матвей поведал, что отпустили его домой, взяв подписку: он, Корчагин, никогда и ни при каком случае не будет охаивать новую власть, а тем паче выступать против нее или помогать ее врагам.
— А ты, рыжий шкет, — Матвей потряс в воздухе кулаком, обращаясь к Тимохе, — чтобы больше никогда никаких похабных частушек про Советы не играл, а то от тебя и твоей гармошки одни белые пуговки останутся.
Слово, данное советской власти, Матвей Корчагин держал крепко. Когда Марья привела в его двор бойцов продотряда изымать излишки хлеба, бывший владелец лесопилки без шума открыл двери трех амбаров. И, видя эту его покорность, комиссар отряда Иван Коньков, наживший туберкулез в туруханской ссылке, взял у Корчагина зерна даже меньше, чем можно было взять. Да и в то время, когда грузили мешки, отворачивал в сторону свое лицо, на котором нездоровым цветом желтела кожа.
Зато Артамон Лузгин швырнул ключи от амбаров Марье под ноги и, задыхаясь от злобы, прохрипел:
— Грабьте… может, этот хлебушек вам поперек горла станет…
— Ну ты, шкура! — Лицо комиссара Конькова пошло малиновыми пятнами. — Подними ключи и отпирай амбары сам, если хочешь нынче ночевать в своем доме.
Уже стемнело, когда обоз с зерном выехал с подворья Лузгиных. И хорошо расслышала Марья лиловые от злобы слова Артамона, сказанные только ей одной:
— А тебе, шлюха, потаскуха комсомольская, Лузгины этого грабежа вовек не простят.
Через два дня у небольшой деревушки Карабановки продотряд комиссара Конькова был начисто перебит неизвестной бандой. А хлеб, так нужный голодающим Москве и Питеру, бандиты утопили в болоте. Трое суток Марья в составе оперативного отряда из Ачинска прочесывала тайгу, но где там… В этом зеленом безбрежном море без следа могли раствориться полки, а не то что два десятка конных бандитов.
Когда Марья вернулась домой, мать подала ей клочок мятой бумажки.
— Вчера вечером на крыльце подобрала, — сказала Василиса Марковна, — а в бумажке той картечь была завернута.
У Марьи гулко застучало сердце, когда мать положила ей на ладонь картечь. Это была фирменная волчья картечь охотника Доронина: на ее свинцовом округлом боку четко проступала буква «Д». На сероватом клочке бумаги кто-то твердым почерком написал: «Готовься следом за комиссаром Коньковым».