Застигнутый и недавно обшаренный в автобусе, ты испытывал неописуемые к толстухе чувства. Выделения от этих самых чувств выступили едкими капельками на твоем сократовском лбу, бугрились пульсирующими жилками на висках и по-сионистски пучили твои евразийские глаза. Признаться, от неожиданности ты решил было заговорить первым с этой толстомясой. Только не знал, с чего начать? Не о погоде же, в самом деле, с ней ругаться! Да и погоды, по твоему разумению, сейчас не было. Просто колыхалась вязкая духота, напряженность безвкусного воздуха.
— Душно… — без выражения произнесла горе-попутчица. В этом, конечно, она была права. Но даже правота мало объясняла неожиданное миролюбие девки. И от этой неожиданности ты вывалился из колеи традиционных мыслей и незамысловатых поступков. Но не о духоте, правоте и вываленности думалось тебе.
— Да… — глубокомысленно согласился ты, недоумевая по поводу приключившейся с полнотелой попутчицей метаморфозы. Принужденно думая о своей бесхарактерности и нарочито спотыкаясь о кучу мусора, вывихнутый, ты запрезирал себя. Противоестественно возникшая твоя миролюбивость уготовила тебе подорожный диалог.
Уязвленная твоя душа глубокодонно клокотала. Но через несколько шагов… ты предложил ей помочь нести поклажу. То была бесформенная хозяйственная сумка, видимо, с какой-то снедью. В связи с содержимым сумки интенсивно проявился твой условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Похавать, что трудно скрываемо, ты любил и продолжал любить.
Диалог между тем, оставаясь вялотекущим, позволил тебе выяснить, что полнотелую зовут Ленкой. Она так и представилась: Ленка. Тебе стало обидно, что твою соседку-красавицу зовут так же. И вдвойне обидно за безрезультатно прожитые рядом с ней, с соседкой, годы безвозмездных воздыханий. Твоя обида на Ленку-соседку необъяснимо побудила тебя представиться попутчице… Николаем.
— Ой, моего мужа тоже Колькой звать, — вроде бы обрадовалась Ленка-толстуха.
Ты в душе посмеялся над ней, обманутой: у тебя с детства укоренилась привычка называться чужими именами. Как подпольщик-революционер. Правда, в далеком низкооблачном детстве и пасмурном отрочестве ты предпочитал именоваться Эдуардом, Рудольфом, Джоном. Со временем в именах ты стал не столь изобретательным и более патриотичным: представлялся Юрием, Александром, Сергеем. Вот теперь — Николаем.
Так, наверное, ты вернешься к исконному — Ивану. Не столь благозвучному, но истинному имени. Ведь в метрике у тебя было и вовсе — Иоанн. Об этом позаботилась твоя почетная колхозница-тетка.
Попутчица Ленка необъяснимо пыталась рассказать о своем муже, о своей семье. А может, так она хотела сгладить случившееся час назад? Сглаживание это, конечно, было своеобразным. Каждая попытка начать рассказ о своих домашних прерывалась то резким щелчком кнута недалекого пастуха-зоофила, то глубоким, об очередную кучу мусора, спотыком твоей попутчицы. Наконец проворная проволока, торчащая из кучи мусора, уцепилась за ее подол. Она, проволока, была сталистой и упрямой, не отпускала подола широкого ее платья. И Ленка своими бутыльчатыми ногами вконец запуталась.
Толстуху это возбудило до едва сдерживаемого под вздутыми щеками мата. Твоя миролюбивая натура не позволила тебе остаться в стороне. Ты вплотную подошел на помощь. Впившись одной рукой в твое плечо, другой — разбираясь в хитросплетениях проволоки, Ленка горячо касалась тебя настойчивыми грудями. Бесспорная близость женщины, ее нарочитые прикосновения неожиданно обнаружили твою мужскую состоятельность. С проволокой, впрочем, было покончено, но Ленка неуклонно продолжала держаться за твое плечо. Она внимательно рассматривала мелко исцарапанные свои икры, подняв выше некуда платье. Колокола ее грудей рисковали вывалиться из злоумышленного декольте. Ты, проницательный, понимал, что это — хотя и соблазнительные, но примитивные женские штучки-дрючки. Обнаружив свою понятливость, ты вежливо снял полную и настойчивую Ленкину руку со своего плеча.
Возможно, правильно поняв твое небрежение, Ленка в сердцах отбросила взвизгнувшую в воздухе спираль проволоки и тяжело опустилась в еще не совсем вытоптанную траву под вздорным терновым кустом. Ты продолжал скованно стоять, не решаясь ни сесть рядом, ни отдать поклажу и идти дальше. Время между тем поджимало. Да и захламленный мусором выгон — не самое лучшее место для привала. Твои колебания разрешил сиплый окрик: