— А где рубашка? — спросила на время забытая тобою попутчица.
Ты сразу не понял, о чем речь, и машинально ощупал себя. Но Ленка спрашивала о рубахе деда.
Ты в очередной раз и очень искренне разозлился на исчезнувшего бывшего зэка. Еще перед ним и его новоявленной дочкой отчитываться за потерянную рубаху! И без того из-за престарелого паразита столько натерпелся нынче! К тому же у тебя все прибавлялось уверенности, что дедка вы не найдете. Тогда зачем ему рубаха?
Ты промолчал об этом, да и вообще — пошли они с драной рубахой на три веселых буквы. Тебе бы добраться до старого моста через канал, что возле кладбища. Просто мучительно захотелось домой, прочь от этой фантасмагории. Ты изобрел пару правдоподобных отговорок для любопытных, когда будут спрашивать: где да что? Тебя это заботило сейчас больше, чем предположительная смерть татуированного попутчика. То, что произошло и происходило с тобой, было с точки зрения повседневности маловероятным и потому — сомнительным.
Опять же спокойная уверенность, что в исчезновении старого зэка обвинят тебя, побуждала искать себе алиби. Не читая детективов и криминальной хроники из природного нелюбопытства и закоренелого законо-послушания, ты мало разбирался в юридических премудростях. Но все же своим куцым умишкой понимал: элементарное дело может осложниться многочисленностью свидетелей. Одна из них — Ленка.
Ужасная до отвращения мысль — убить свидетелей — заставила твое усталое сердце предынфарктно заколотиться, подгоняя тошноту к горлу. От такого решения, точнее от представившейся картины — толстая баба лежит с размозженной головой, неэстетично раскинув ноги и руки, — тебя замутило. (А может, это все от нанюханного бензина, запах которого непереносим тобою с детства?) Голова должна быть размозжена чем-нибудь металлическим, а лучше всего — топором. Пусть это будет по-раскольниковски подражательно. Но где взять его, этот топор? Ты оглянулся на свою потенциальную жертву, и она, как тебе показалось, преждевременно догадалась о твоих несколько олитературенных мыслях. Ты испугался разоблачения и захотел как-то исправить положение. Тебе, по твоему разумению, следовало быть с ней обезоруживающе ласковым, обманчиво добрым.
А каким ты должен быть с другими свидетелями, которых было целый автобус? Ты всех не мог найти в одночасье и порешить. От этого ты пришел в ужас, будто уничтожил еще не всех свидетелей, но уже был изобличен в преступлении.
Примеряемая маска маньяка исказила до боли твою мимику и вернула тебя в пресноватую, по сравнению с твоими мыслями, реальность.
Беспокойный летний день угасал. Ты обратил внимание на это лишь потому, что еще раз оглянулся и не смог разглядеть выражения глаз зэковской дочки.
Ненормальное желание убить ее подозрительно быстро переросло в более естественное, приятное и без садистских оттенков. Ленка подошла к тебе вплотную, так что ты услышал ее учащенное дыхание. Без слов, как мужчина и женщина, вы поняли друг друга. Ты с Ленкиной помощью справился с ее трусиками. Затем Ленка как-то воровато нырнула рукой в лифчик и вынула, стараясь скрыть от тебя, пакетик с золотыми коронками.
Болотная трава была жесткой, так что вы занимались этим не совсем традиционным способом, причем вяло, отчужденно и формально. Ты, признаться, этого не устыдился, хотя был всегда в таких немногочисленных случаях требовательным к себе и переживал даже малейшую неудачу. Впрочем, к другим неудачам в жизни ты относился более чем спокойно и был, в общем-то, хроническим неудачником.
Вы, сидя, опершись друг о друга спинами, отдыхали.
— Повезу в Москву своего ребеночка, — говорила во влажный вечерний туман, а не тебе, Ленка о своем неадекватном отпрыске. Потом вспомнила об Эйнштейне, который сегодня уже вспоминался.
Затем она, мать неадекватного ребенка и дочь татуированного зэка, начала безудержно хвалить своего законного супруга Колю, пребывающего в местах действительно не столь отдаленных. Очевидно, оправдываясь перед собой за измену, хотя и неискреннюю.
Ты при каждом «Коле» напрягался, думая, что партнерша обращается к тебе. И вдруг обнаружил, что запамятовал: как ты ей представился? Толи Эдуардом, то ли Николаем. Но уж точно не Иваном. Ты вовсе перестал сочувствовать ее материнскому горю, потому что тебе показалось: она знает твою детскую тайну. Тебя ведь тоже пытались отправить во вспомогательную школу, и за тебя так никто не волновался, в Москву везти не собирался. Правда, потом тебя, одурманенного бензином и перепуганного и искусанного злой псиной, помиловали. Поставили диагноз — педагогическая запущенность. После помилования, то ли со злости, то ли с испугу, ты начал остервенело грызть гранит науки начальной школы. Через некоторое время уже не портил показателей успеваемости класса.