Объяснение этому странному спиритическому феномену можно найти в словах Нордхилла. Вчера, господа, когда мы на несколько минут остались с ним в его палате вдвоем, он говорил о том, что на мир можно смотреть по меньшей мере с двух сторон, и то, что для нас является смертью, для кого-то — вечная жизнь, а то, что мы считаем живым, для кого-то — мертвое, прошедшее и ставшее тленом.
Я подумал тогда, что Нордхилл бредил — действительно, каких разумных слов можно было ждать от человека, проходящего лечение в психиатрической клинике?
Но если отнестись к этим словам серьезно, если предположить, что Нордхилл описывает реально существующее устройство мироздания, то получается, что это не наши души после смерти тела обитают в недоступном нашему взгляду астральном мире, а напротив, это мы — или некоторые из нас — являемся душами тех, кто жил в другом мире и умер в нем.
Этот вывод представляется лишенным смысла — я не стану утверждать, что Нордхилл является духом, вы сами видели, насколько этот человек материален и прочно стоит на нашей грешной земле. Некоторое время я путался в этих мыслях. Потом — а именно вчера вечером, когда я просматривал газетные вырезки, раскладывал их по порядку тем или иным способом, — мне пришло в голову, что истина может заключаться в том, что и наш мир, и тот, что мы называем потусторонним, материальны в равной степени. Уверяю вас, господа, мне трудно было примириться с такой идеей, она противоречила моему предшествовавшему опыту… нет, это неверное определение — как раз опыту моему эта мысль нисколько не противоречила, но она шла вразрез с той конструкцией, что я выстроил в своем сознании — конструкцией спиритуализма, как связи с духовным, а не материальным миром.
Я не собираюсь отрекаться ни от одной идеи, которые проповедовал на протяжении четверти века. Я по-прежнему уверен в том, что существуют материальное мироздание и мироздание нематериальное, мир духа, более близкий к Творцу всего сущего. Но я, как и все — не только материалисты вроде моего друга Бернарда Шоу, но и спиритуалисты, такие как другой мой друг сэр Барри Макферсон или лорд Бальфур, — я, как и все, повторяю, слишком упрощал то, что на самом деле гораздо сложнее наших примитивных конструкций и представлений. Ведь именно об этом говорил Нордхилл, который, видимо, в силу собственного житейского и мистического опыта, дошел до этой мысли самостоятельно — а может, она была ему подсказана кем-то, от чьего имени он выступал во время одного из спиритических сеансов?
Господа, предположим — только предположим, но вы увидите, насколько это предположение сразу упрощает и делает логичной последовательность произошедших событий, — что существует не один материальный мир, а множество, отличающиеся от нашего только временем: если в одном из миров празднуют наступление тысяча девятьсот двадцать шестого года, то в другом уже наступил двадцать девятый, в третьем еще не начался пятнадцатый, а четвертый и вовсе не перешел еще границы между старой и новой эрой. И духовный мир — тот, куда попадают после смерти наши вечные души, — тоже не один-единственный: существует множество духовных миров, столько же, по крайней мере, сколько миров материальных, и между этими мирами — всеми без исключения — протянуты прочные невидимые связи, позволяющие в некоторых случаях (я не могу сказать, в каких именно, но сейчас это не имеет значения) некоторым душам или материальным человеческим созданиям прорывать завесу и либо самим, либо своей духовной сутью оказываться в ином мире, может быть, ушедшем вперед во времени, а может, отставшем во времени от нашего.
— Герберт Уэллс… — проговорил доктор Берринсон, и я не позволил ему закончить фразу.
— Да, конечно! — воскликнул я. — Разумеется, вам приходят на ум сочинения мистера Уэллса, его «Машина времени», верно? Вчера, раскладывая вырезки и размышляя над словами Нордхилла, я вспомнил другое произведение мистера Уэллса: небольшой рассказ «Дверь в стене». Рассказ о двери между мирами — о том, как человек оказывается в мире своей мечты и как мир мечты может проникнуть в нашу грубую повседневность; но достаточно заменить одно слово — вместо «мечта» сказать «иной мир», и разве не получим мы ровно то самое, что хотел нам всем сказать бедняга Нордхилл?
— Боюсь, сэр Артур, — вздохнул доктор, — ваши рассуждения не могут служить основанием для тех или иных оценок бреда навязчивых состояний. Именно так, сэр Артур, называется то, что говорил Альберт. Можете мне поверить, я тридцать лет имею дело с больными. Мне много раз приходилось слышать примерно то же самое, о чем толковал этот человек.