На скамейке, уютно расположенной у деревянной решетки меж двух рабаток с бело-розовыми орхидеями, устроилась целующаяся пара. Оба вели себя чрезвычайно страстно: постанывая, горячо соединившись ртами, обшаривали друг друга жадными руками. Вряд ли в мире сейчас еще что-то существовало, кроме них двоих. Наверное, именно поэтому никто из них и не заметил ее присутствия. Ни Майк, ни Лейлани.
На следующее утро за завтраком, усевшись за крайний стол, Маруся, не в силах устоять перед любопытством, потихоньку за всеми следила: за Майком, за Лейлани и за Брайаном. Похоже, здесь был треугольник… ну, или четырехугольник, если считать ее мужа. А мужа как-то принято учитывать. Короче говоря, следила за всем квадратом. Хотя, в принципе, это была более сложная геометрическая фигура. Пятиугольник — если с Барбарой. К тому же с неравными углами: у Барбары уголок явно поменьше, чем у Лейлани. Но Барби пока не было видно, и Маша ограничивалась наблюдением за квадратом, что все-таки несколько проще. Хотя бы углы прямые.
Все трое сидели за разными столами и вели себя совершенно обыкновенно. Обманутый, но явно не подозревающий об этом Ланс варил кофе для всей компании и заодно шутил с японцами, которые с готовностью отзывались хохотом на любую его остроту. Маша вынуждена была признать, что не заметила ни одного подозрительного взгляда: ни от Майка в сторону Лейлани, ни от Брайана, ни наоборот. Впрочем, если подумать, по-другому и быть не могло, об адюльтере не принято сообщать каждому встречному, а тем более мужу. Если б Маша не видела всего собственными глазами, точно ничего бы не заподозрила! Чистая случайность, что ей довелось быть свидетельницей вчерашних событий.
— Я не пойму, тебе в голову, что ли, наконец пришла мысль, и ты ее изо всех сил думаешь? — поинтересовался Арсений, очевидно заинтригованный ее осторожными взглядами по сторонам. — До вечера, небось, теперь будешь этим заниматься?
— Съешь-ка еще вафлю, — посоветовала Маруся.
— Не могу, — расстроенно отозвался братец. — Есть определенные пределы человеческим возможностям… И я их, видимо, уже перешел.
Во дворике появилась Дебби, она была почему-то еще в халате. Девушка постояла у входа, растерянно поглядывая на завтракающих, потом, очевидно что-то решив, направилась прямо к Лансу. Маруся против воли навострила уши: как-никак отсутствует пятый угол. Как бы чего не вышло… Донеслось: не открывает… гостиная заперта… изнутри… стучала… никогда раньше…
Ланс нахмурился. Потом переставил турки с раскаленного песка на решетку и пошел вслед за девушкой. Маруся с Арсением, не сговариваясь, поднялись и отправились следом. Остальные, кажется, ничего не заметили либо не захотели замечать.
Дверь с девятью орхидеями — по три в ряд, как на игральной карте — в самом деле оказалась заперта. Ланс бросил что-то на тайском малютке Пу, который семенил за ними следом, и тот опрометью кинулся обратно по коридору. Скоро он вернулся и протянул хозяину пластиковую карту с одной большой белой орхидеей по розовому полю, очевидно, мастер-ключ, открывающий все двери отеля. Ланс всунул его в щель замка и распахнул дверь. Потоптался у входа, неуверенно позвал — Барбара, вы здесь? Барби, вы не спите? — после чего, нерешительно хмыкнув, жестом пригласил в номер своих спутников — как если бы он боялся входить один. Так они группой и вошли.
В спальне было душно и темно — плотно задернутые занавеси почти не пропускали света. Ланс пошарил рукой по стене и щелкнул выключателем. Разом зажглись люстра, оба настенные бра и лампа на тумбочке.
Барби не спала… Вернее, нет, она спала, но уже потусторонним, непробудным сном. Девушка лежала на кровати с закрытыми глазами, на боку, подтянув ноги к заострившемуся подбородку и обхватив их руками. На подушке возле ее головы лежала белая орхидея. Лицо Барбары было серым, пепельно-серым — особенно по контрасту со снежно-белым цветком. Черные кружевные трусики и лифчик — все как из ужасной детской страшилки: в черной-пречерной комнате, в черном-пречерном гробу лежала черная-пречерная…
Дебби сдавленно охнула, потом издала горлом громкий булькающий звук и выбежала, зажав рот рукой.
— Ну ни фига себе! — охнул Арсений, потом пробурчал: — Явный передоз. Глюки forever…
— Что «навечно»? — ухватился за последнее понятное ему слово Палмер. — Что вы там такое говорите?