— А в чем причина такого длительного наблюдения? — поинтересовался я.
— Даже не представляю. Он был чист, политикой не интересовался, гражданство и все причитающееся с ним получил как положено — тут к нему придраться не смогли, с родными, если они у него вообще были, не переписывался. Он никогда не заговаривал о своей прошлой жизни в Союзе, я не знаю истинных мотивов его бегства, да и не узнаю никогда. Он вообще не любил прошедшего времени как такового, всякий раз, когда речь заходила о его прежней стране, говорил, что давно перелистнул эту страницу.
Мы помолчали немного. Мимо нас прошел еще один человек, принимавший участие в конференции, он кивнул Стернфилду, скосил взгляд на меня, остановился на мгновение, но, видя, что на него никто не обращает внимания, прошел дальше и сел через столик. Стерн-филд не удостоил его и взглядом.
— Давайте вернемся к нашему разговору.
— Конечно. Но, Сай, вы так и не объяснили механизм появления вашего приемника, — я уже позабыл, что идея принадлежит не ему, а Евражкину.
— Вероятнее всего, случившаяся — не без участия высших существ — мутация, способная проявляться не у всех, а лишь у избранных счастливчиков, если их так можно назвать, — Стернфилд, кажется, и сам забыл об авторе идеи и торопился объяснять уже исходя из своих представлений. — Понимаете, Макс, эта мутация, как мне кажется, обусловлена каким-то определенным сочетанием генов, занесенным в нашу общую «программу» — как раз над этим мы и бьемся! — и зависит лишь от случайности генетического набора и, возможно, от требований самих высших существ к повышению количества принимающих «голоса». Это можно сравнить, пожалуй, с рыжим цветом волос.
— У негров или у китайцев?
— Афроамериканцев, Макс, в американском английском слово «негр» фамильярно.
— Неважно, но у них нет рыжих.
— Хорошо, неудачный пример. Тогда как плоскостопие. Нет, как болезнь Альцгеймера. Макс, не издевайтесь, вы прекрасно поняли, о чем я хочу сказать.
— Вы хотите сказать, что Моцарт не был бы Моцартом, а был бы простым скрипачом.
— Да. Не будь у него в голове приемника, был бы скрипачом, а Моцартом был бы какой-нибудь Раушенбах или Шпильберг.
— Но, Сай, получается, что от человека ничего не зависит.
— Еще как зависит, Макс! Его право решать: пользоваться поступающими сигналами или нет. Знаете, я сам некоторое время серьезно думал над «проблемой Евражкина» и понял, что, возможно, ее первооткрыватель кое в чем не прав. Он был — увы, был, как ни прискорбно это произносить, — отчаянным пессимистом и крайним циником, хотя и считал себя православным христианином. Он верил в жестокого, мрачного бога, насильно впихивающего знания в головы избранных и с любопытством наблюдающего, что из этого выйдет.
— Но вы, как сангвиник, безусловно, не согласились с его трактовкой.
— Не ерничайте, Макс. Мое мнение таково: каждый человек обладает собственным, отличным от прочих, как папиллярные линии, личным приемником, каждый из избранных, я хотел сказать. У одного он, в силу определенных причин, настроен на одну волну и воспринимает откровения о законах квантовой физики, у другого — более широк и ловит еще и знания о химической физике. У третьих он узок, точно луч квантового генератора, и открытия совершает лишь в среде теории массового обслуживания. При всем при том источник их вдохновения один и работает для всех одинаково, но в очень широком волновом диапазоне. А приемники могут быть слабенькими, с убогими конденсаторами, и ловят тогда они мысли высших существ с большим трудом, через помехи и сбои в системе, и таких приемников большинство. Немногие обладают мощными приемниками, ловящими несколько станций сразу, и единицы обладают всеволновым «транзистором»: да Винчи, Ломоносов и Декарт. Но это те, о которых мы знаем, а ведь есть еще другие, которым не дали возможности проявить себя или которые не захотели прислушиваться к вещим снам, испугались или плюнули на все. Ведь очень многое зависит от окружающей среды. Почему, выдумаете, число Нобелевских лауреатов в нашей стране так велико?
— У вас прием чище.
Стернфилд хмыкнул.
— Что-то вроде того. Но сейчас наступает долгожданная разрядка, в прошлом году ваш и наш лидеры встретились, пускай пока на нейтральной земле Рейкьявика, пожали друг другу руки и заговорили о насущных проблемах…
— Это значит, что у вас людей с приемниками будет больше. Так что с Евражкиным, Сай?
Секунду он смотрел на меня, недоумевая, потом спохватился и произнес:
— Я изложил вам обе теории, Макс, полагаю, вам решать, к какой присоединиться. Если вы захотите их принять, конечно. Но я надеюсь, более этих экспериментов до поры до времени проводиться не будет. По крайней мере, я приложу усилия, чтобы так и было.