Маруся решила не вступать в дальнейшие словопрения и, ухватив за выдвигающуюся ручку свой чемодан, покатила его в соседний номер.
Она не успела еще толком оглядеться, как в дверь общей гостиной уже заколотили с той стороны. Маруся, тяжело вздохнув, вышла из спальни в холл и отодвинула на двери красивую бронзовую задвижку в форме дракона.
— У тебя в унитазе плавает орхидея? — ворвался братец на ее территорию. — Как ты считаешь, прежде чем пописать, нужно ее оттуда выловить или так прямо на нее и писать, а?
— Слушай, я тебя сейчас задушу, честное слово, — грозно пообещала Маруся. — И мне не будет тебя даже жалко, представляешь?
— Ну хорошо, хорошо… Спросить уж ничего нельзя! На орхидею так на орхидею, — подросток повернулся, чтобы идти обратно. — Психованная ты все-таки, Маша. Кидаешься на людей, как злобная акула, буквально ни с того ни с сего… Надеюсь, таблетки успокоительные захватила? Прими-ка парочку перед обедом. Чтобы постояльцев не перекусать!
Она долго стояла под прохладным душем — нужно было смыть с себя пыль разных стран. Достала из чемодана первое попавшееся платье — довольно мятое, что неудивительно, но искать утюг или того, кто с утюгом, не хотелось, и Маша решила, что для первого дня это вполне оправдано. Впрочем, платье было короткое и без рукавов. Потом ей пришло в голову побрызгать ткань водой. Складки разгладились на глазах, а вода под феном быстро испарилась. Она была практически готова.
Братец, понятно, не обладал подобной находчивостью: он сменил свои черные джинсы с рубашкой на чрезвычайно измятые бежевые шорты и столь же измятую майку. А так как собирался он собственноручно, вещи были не просто побросаны им в чемодан, но предварительно изрядно скомканы, впрочем, он называет это другим словом: «сложены». Надо видеть, как он «складывает» рубашку: перегибает ее ровно до тех пор, пока та не преобразуется в бесформенный комок ткани — так, по его словам, они занимают в шкафу гораздо меньше места. В широких жеваных шортах по колено, мятой майке с надписью Linux, шлепанцах на липучках и с антикварной тростью в руке — просто клоун какой-то на гастролях! Удивительно даже, насколько человек способен оставаться довольным собой безо всяких на то оснований. Пришлось вступать в занудные переговоры о необходимости более приличной одежды.
Маша раскопала в его чемодане легкие льняные брюки и отправилась в ванную, где снова начала брызгать водой и работать феном. Арсений тем временем читал ей лекцию о том, что это только в глупых пословицах «встречают по одежке», на самом же деле все наоборот. А именно: в первые двести миллисекунд человек оценивает пол, возраст и общую привлекательность встреченного, то есть самое главное, затем его мимику, походку, запах и голос, и только крайние идиоты смотрят на одежду, которая в наше время почти уже ни о чем не говорит. А почему так происходит? Да потому, что обезьяне, бредущей по саванне, хоть и неодетой, чрезвычайно важно было оценить опасность — буквально в доли секунды! — только такая могла выжить, поэтому мы и наследуем эту способность. А вот как раз надпись Linux на пусть даже сильно измятой майке сигнализирует о повышенном интеллекте ее владельца. (Если же Маша не знает, что такое Linux, он может ей объяснить: это наименование операционной системы — более продвинутой, чем Windows, — для некоего устройства, называемого компьютером.) А больше ни о чем он сигнализировать и не собирается. Достаточно уже того, что причесался!
Маруся даже не спорила. Теперь брат выглядел вполне прилично и, что бы он там ни говорил, не походил более на умную обезьяну по кличке Linux, сбежавшую из питомника, пусть даже и благодаря своей природной сообразительности.
Малютка Пу ждал их внизу у лифта. Трогательно сложив у груди руки в восточном приветствии, он поклонился и что-то прочирикал — настолько невнятно, что Маша решила и не вникать: переговоры могли занять изрядно времени.
Они миновали просторный холл, вышли во внутренний дворик, посередине которого плескался еще один фонтан, пересекли мощенную таким же клинкерным кирпичом площадку и, войдя в двустворчатые двери, которые бесшумно затворил за ними Пу, оказались во вместительном зале с накрытыми к обеду столами. Здесь было приятно прохладно, и это несмотря на шесть больших незашторенных окон, из которых открывался заманчивый вид на цветущий парк и синеющий внизу залив.
Лейлани поднялась им навстречу, заговорщицки улыбнулась, как старинным знакомым. Рядом с ней сидел мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, по возрасту он вполне мог быть ее отцом, но оказался мужем. Вид у него был вполне англосаксонский — эдакий чуть скучающий британец, начинающий стареть, но все еще подтянутый, весь в белом, — именно такой, какими их изображают в фильмах о колониальном прошлом их великой родины. (Впрочем, Австралия до недавнего времени и была одной из английских колоний.) Его звали Ланс Палмер, без вставки Фенвик, как у нее, из чего можно было заключить, что данная часть фамилии происходит из ее девичества, а может, от прошлого замужества, кто знает?