— Круг на глазах сужается, — продолжал сокрушаться брат. — Половину кандидатов в убийцы самих поубивали… Причем, понятно, выбрали самых лучших! У всех остальных — какое-нибудь да алиби… Я чувствую себя Сократом.
— Неплохо, — вздохнула Маша. — Особенно после всего.
— Вернее, нет, не так, — поправился брат. — Я чувствую себя «сократически».
— А вот это звучит уже совсем как «идиотически».
— Именно то, что имею в виду… «Я знаю лишь то, что ничего не знаю»! — изрек древний мыслитель. Великие слова! Лучшее, что сказано за всю историю человечества. И единственное, в чем можно быть уверенным наверняка.
— Но ведь это парадокс. Первое утверждение противоречит второму.
— Неважно. Именно поэтому, — задумчиво кивнул брат. Потом вздохнул. — Сейчас бы морфинчику, — пробормотал он, — один бы разик! Поверь, ничто так не вправляет мозги на место! Лучше, наверное, может быть только героин, не знаю…
Маша уставилась на него в ужасе.
— Откуда… откуда ты знаешь про морфий? — прошептала она, чувствуя, как холодеет: слишком много было за последние дни отрицательных примеров.
Арсений посмотрел на нее с удивлением.
— Ты с какого крыльца хлопнулась, родная? — спросил он. — Я после известной тебе аварии две недели провел в реанимации, или забыла? Уцелел-то случайно… После чего перенес четыре операции на позвоночнике! Как ты думаешь, доктора мне все это время по вене валерьянку гнали? Или капли Зеленина… чтоб поменьше нервничал… Да я б сто раз успел помереть от болевого шока.
— Ох, извини, у меня что-то с головой…
— Это я давно заметил, — с готовностью согласился братец.
— Тогда опиши мне…
— Да что описывать, — поморщился тот.
Он встал, прохромал до окна, посмотрел долгим взглядом в море, после чего вернулся обратно. Садиться не стал.
— Вот лежишь себе на белой койке… лежишь, — нехотя начал он. — Не то подохнешь скоро, не то нет… ноги не то есть у тебя, не то нет их совсем… кто-то в тебе то и дело ковыряется ножичком… вернее, скальпелем… нитками тебя бесконечно штопают, как дырявый носок… кровавая банка над тобой болтается, капает раз в секунду, ты к ней приделан почти намертво… шевелиться не можешь, приносят судно… Родители померли, сестра в дурдоме… Неплохая картина, да? Видишь, у тебя уже и слезы брызнули! А мне, представляешь, было тогда хорошо. Не веришь? И не просто хорошо, а великолепно! И все перечисленное — более или менее по фигу! Я не сходил с ума, как ты… тебе тогда было много хуже! При этом, заметь, я не был в ауте, я все помнил и обо всем знал… в том числе, что и где болит… но только эта боль странным образом никак меня не затрагивала. Произошло как бы смещение внимания на что-то другое. А в голове, как правильно подметил этот де Квинси, чудесная, великолепная, ни с чем не сравнимая ясность! Будто паришь высоко-высоко в чистом небе, один! При этом в теплом коконе. Все понимаешь! Причины и истоки… И чувствуешь себя рядом с Господом Богом… ну, или самим Господом иногда, — он хмыкнул. — Что, если вдуматься, почти одно и то же.
— Ты веришь в Бога? — прошептала Маша едва слышно.
Арсений тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания. Вздохнул.
— Я знаю только то, что ничего не знаю! — отозвался он наконец. — Ничего кроме этого.
— Трудно было удержаться? Потом, после выписки?
— Да уж непросто, поверь мне, — он нервно покусывал нижнюю губу, глядя куда-то мимо нее. — Головой о стенку иногда хотелось побиться… — Тут он посмотрел на сестру: — Понимаешь ли… когда тебе открылись такие запредельные аспекты бытия, очень сложно становится потом просто «жить». Все вокруг кажется настолько бессмысленным… до тошноты серым… И так день за днем… Хоть в петлю лезь! — Он вздохнул. — Но у меня присутствует сила воли. Я знаю, к чему данное пристрастие приводит, и совершенно точно этого не хочу.
— Хорошо, — всхлипнула Маша — уже с облечением — и, поднявшись, крепко обняла брата.
— Телячьи нежности в нашем клубе запрещены, или забыла? — пробормотал брат, но не сделал движения ее оттолкнуть. Вытерпел истинно стоически.
Такси бесшумно вынырнуло из аллеи и пронизало фарами бурливую воду в фонтане — уже начало темнеть, день пролетел совершенно незаметно. В то же самое время казалось, что на поиски злополучного тайника она вышла не сегодня утром, а когда-то давным-давно, трудно даже точно припомнить, когда именно. Таксист оказался незнакомый, и Маруся даже задремала под монотонную негромкую музыку, бесконечным потоком лившуюся из радиоприемника. Правда, проснулась сразу же, как только прекратилось движение. Водитель уже распахнул для нее дверцу.