— Да, случается, — растягивая рот в улыбку и пытаясь отвернуть глаза от пурпура панели и проколов звезд впереди, продолжаете вы. — Тогда, возле Меркурия, мы дважды теряли лисель, а Мегрэ, вообще, марсель — четыре раза. Поэтому и не вошел в «десятку».
— Когда это было… — возражает, замолкая, Марина, тоже глядя в пурпурное пятно на пульте. Конечно, дело не в том когда, оба знают, что она имеет в виду под временем: техника солнечных парусников ушла вперед, резко, в два порядка, повысилась надежность; на той старине они бы никак не рискнули забраться сюда. — Даже интересно, правда? — исправляет свою ошибку Марина, показывая ямочку пурпуру и звездам впереди. — Будет что…
Дадди, косясь, отслеживает ее профиль, четкость и неповторимость линий толкающих его на подвиги — на этот рейс тоже, разумеется, если быть честным. Он наконец преодолевает гипноз аварийной лампы, берет Марину в фокус, вновь клеит бесшабашную улыбку уверенности спереди.
— Сейчас, милая, — басит Дадди с высот всесильного опыта старого космического волка, которому все эти штучки-дрючки пустоты за силовой защитой, от которых у юнг-курсантов сердце делается спринтером, а в голове толпятся книжно-фильмовые аналогии, — скука смертная, суета детсадовская. — Щас, проверим поле — чего торопиться, — сделаем все, как надо. — Дадди склоняется над пультом, тренированные перчаточные пальцы готовы давить клавиши, вращать книппели, а глаза шарят ниже, хотят выйти из зоны аварийной цветовой гаммы. — Аккуратненько свернем реи. Пусть сканер пробежится, вдруг клочья там…
Уже загораются впереди новые, оживленные пилотом Дадди огоньки. Хочется зыркнуть на Маринку, узнать, каким она его сейчас видит; он сдерживается, следит за индикацией.
— Так, рея в узле, — поясняет космический волк Дадди. Вообще-то есть специальные команды для каждой операции, но он здесь не на стажировке и не на сдаче прав. Понятное дело, сама Марина тоже не лыком шита, пусть не его стаж, но тоже влюблена в солнцелеты по уши — на гонках и познакомились, и ей, разумеется, без доходчивости понятно каждое переключение, но…
— Проверим и кливера заодно? — уважая опыт спутницы и желая приобщить ее к вершащемуся приключению, интересуется Дадди. К тому же есть повод глянуть на нее в упор. Все в норме: никакой бледности, губы не поджаты, глаза внимательно отслеживают движение рук Дадди. Пульт, конечно, у них анахронизм — нет, скорее, нечто сотворенное под анахронизм — стиль ретро. Но, разумеется, в далекую эпоху надуваемых воздухом парусов не было ничего похожего, однако сейчас, на соревнованиях, используются именно такие — спортивная мода. Марина кивает, улыбается уже не натянуто. Эйфория и смехотворность произошедшего умиляет.
— Чего он порвался-то? — спрашивает Марина, хотя ответ ее абсолютно не интересует — это психотренинг — поддержка Дадди и себя.
— Какой-нибудь метеорит, мелюзга бродячая, — добропорядочно растолковывает Дадди банальщину. — Здесь, вблизи гиганта, они несутся как ошпаренные, хотя, может, и по нормальной — круговой — орбите ходят, — он жмет плечами. — Правда, на сонаре ничего не мелькало. Ну так, жменя пыли какой-нибудь, мало ли? Бывает, — он снова шевелит плечами. — Кливера в норме. Стаксели… Они у нас покуда не развернуты. Запас! — Дадди поворачивается и подмигивает Марине, однако последняя шутка — это некоторый перехлест.
Последовательно, одну за другой, он проводит еще несколько не связанных со случившимся операций. Но все это мелочи, все в полном ажуре, и цикл неумолимо приближается к решающему моменту, когда в свернувшуюся жидкометаллическую рею впрыснется граммулинка мономолекулярной взвеси и, подогреваемая током, рея надуется, утончаясь и растягивая вширь застывающую, но гибкую пленку, мгновенно творящую структуру толщиной с атом, но площадью в десяток километров.
И вот теперь, дойдя до цели, Дадди на мгновение замирает. Он понимает, почему интуитивно оттягивал решительное действие. Толчком, со сбоем сердца, до него докатывается, что и Марина уже поняла. Абсолютно неосознанно, а может, ввиду самостоятельности, мыслящий локоть пытается отгородить от нее знание. Все напрасно. Однако Дадди осознает себя мужчиной — язык его снова оживает и улыбка не отклеивается. К тому же он сам еще не верит — хочет убедиться и попаниковать в одиночестве еще несколько секунд.
— А как там наши эзелькофты? — спрашивает он сам себя вслух. — Сколько сейчас световое давление? — Последнее слово неудачно выбрано, он с ужасом понимает это, поворачивается и убеждается, что она заглядывает за его по-дурацки приподнятый локоть. — Марин…