Квиттер приволок стул с высокой спинкой (четыре подобных стула стояли у круглого стола посреди комнаты) и грохнулся на него с такой силой, что непременно должен был сломать себе крестец — звук, во всяком случае, был соответствующим. Манн ожидал появления на лице домохозяина выражения нестерпимой боли, но тот даже не поморщился и сказал тихим, вкрадчивым голосом:
— Что вам об этом известно, господин… м-м…
— Тиль Манн, частное детективное агентство. Извините, господин Квиттер, но я вам отвечу после того, как получу ответ на свой вопрос. Я спросил…
— Да-да, я помню, что вы спросили. Но учтите: к тому, что случилось, я не имею ни малейшего отношения. Магда подтвердит, она весь вечер от меня не отходила, я отпустил ее только в три часа ночи, у меня была жуткая мигрень, я не мог оторвать голову от подушки, Магда…
— Это ваша внучка? — протиснул свой вопрос Манн в узкую щель между словами.
— Кто? Магда? Внучка? Нет, с чего вы взяли? Она… э-э… горничная. Да, горничная, я живу один, я больной человек…
«Если он опять начнет скулить, — подумал Манн, — я его придушу». Но Квиттер продолжил свой монолог в точности с того места, где его прервали:
— Магда приносила мне лекарство, чай — крепкий чай помогает при мигрени, вы знаете? — а еще разыгрался ветер, сразу после полуночи, все кругом хлопало и скрипело, наверно, из-за перемены погоды голова и разболелась…
— Почему вы ненавидите Веерке? — спросил Манн.
— Потому что он сволочь, вот почему, — сказал Квиттер, продолжая начатую фразу, и получилось, что голова у него разболелась, потому что Веерке сволочь, вот почему.
— Да? — понимающе сказал Манн.
— Да! Я идиот, — сокрушенно пожаловался Квиттер. — Обычно сдаю комнаты максимум на год — с продлением, если квартиранты окажутся приличными людьми… А тут — нет, я думал: писатель, известный человек, у меня таких постояльцев никогда не водилось, будет книжки писать и мне надписывать, чтобы я всем показывал, какие у меня люди живут… Договор на десять лет — представляете, на десять! Ну откуда мне было знать…
— Что?
— Что он сволочь!
— Да, это я уже понял, — сказал Манн, — Веерке сволочь. Готов с вами согласиться. А если конкретнее? Что он вам сделал? Вам лично?
— Мне лично… Почему — мне? Мне — ничего. То есть… Простите, Манн, я даже не предложил вам выпить… Бренди? Виски? Вино? Пиво?
Квиттер бодро вскочил на ноги и бросился к одному из шкафов, где стояли хрустальные рюмки, бокалы и — на нижней полке — несколько бутылок, пузатых и длинных, с этикетками и без.
— Не нужно! — крикнул Манн. — Я не пью, Квиттер, извините.
— Совсем не пьете? — Квиттер остановился посреди комнаты, не зная, настаивать ли на своем предложении или вернуться, чтобы продолжить наверняка неприятный для него разговор.
— Не отказался бы от кофе, — сказал Манн. — Особенно если его приготовит ваша горничная.
Квиттер нахмурился, глядя Манну в глаза и стараясь понять, какой подвох скрывался за его просьбой.
— Без сахара, пожалуйста, — уточнил Манн, после чего Квиттеру ничего не оставалось, как направиться к двери — не той, через которую они попали в эту комнату из коридора, а к другой, должно быть, ведущей в кухню. Приоткрыв дверь так, что Манну не было видно ничего, что происходило в соседней комнате, Квиттер вполголоса отдал какие-то распоряжения и вернулся к гостю.
— Я спросил, — напомнил Манн, — что сделал Веерке вам лично? За что вы его возненавидели? Я третий раз задаю этот вопрос, если вы умеете считать.
— Я… Да… Если бы договор у нас был стандартный, на год… Этого типа здесь уже не было бы. И все. Я хотел через суд… Но такая неустойка… И я ведь сам вписал сумму, представляете! Думал: вот, нашел замечательного квартиранта, только бы он не отказался… Господи, какой я был идиот!