— Только цвет… — с сомнением произнес Манн. — Белое слишком безлико, вам не кажется?
— Именно! — воскликнул Панфилло. Свой бокал он, сделав несколько глотков, поставил на журнальный столик рядом с приемником и, сложив на груди руки, разглядывал, как выглядел этот натюрморт, который можно было бы назвать «Напиток с умолкшей страстью». — Именно, дорогой Тиль, абсолютно безлико, вы совершенно точно уловили мою идею! Все человеческое должно быть в душе, вы согласны? Цвет мешает услышать собеседника, увидеть его внутренний мир. Вещи должны быть безлики, потому что личности у них нет, душа — не их прерогатива! Вы садитесь, детектив, хотите сюда, а хотите на диван, не бойтесь испачкать чехлы, все это легко стирается, и даже если к нам в гости придет трубочист… Кстати, черное так же безлико, как белое — крайности сходятся. Вы согласны?
— Гм… Да, — не стал спорить Манн и опустился на один из диванов напротив окна. За окном в бледно-голубом небе неподвижно висели белые, совершенно безликие облака. — Рене, вы живете здесь вместе с…
— С Кеном Эргассеном, — с готовностью сообщил Панфилло, — сейчас его нет, он у себя в студии, Кен — вы, наверно, и без меня это знаете, ведь вы детектив, — да, так вот, Кен — замечательный фотохудожник, и, чтобы предупредить ваш следующий вопрос, скажу, что он терпеть не может цветную фотографию, снимает только на черно-белую пленку, иногда работает в режиме сепии, это очень стильно, отсутствие цвета позволяет выявить душу субъекта, цвет эту душу только скрывает, рассеивает, понимаете?
— Да, — кивнул Манн, решив не вступать с Панфилло ни в какие дискуссии. Задать вопросы и уйти, но для того чтобы задать вопросы и не услышать в ответ лекцию о пользе белого цвета в криминологии, нужно было выбрать момент, а до того — кивать головой, говорить «да» и слушать.
— Мы с Кеном снимаем эту квартиру уже семь лет, — сообщил Панфилло. — Я предполагаю, дорогой Тиль, что вас интересуют сведения, которые мы по каким-либо причинам не сообщили полиции? Я не ошибаюсь?
Манн сказал мысленно «Браво!» — Панфилло его определенно озадачивал: и своей теорией белой души, и совершенно неожиданным заявлением.
— Не ошибаетесь, — сказал он. — А что, есть сведения, которые вы с Кеном полиции не сообщили? Вы понимаете, что речь идет о…
— Нашем соседе снизу, этом идиоте Густаве Веерке. Конечно. Надо быть полным дебилом, чтобы сунуть голову в окно, как под нож гильотины. Могло ведь и голову с плеч… Эти рамы тяжелы, как молот Гефеста! Я туда даже пальцы боюсь класть — на подоконник, я имею в виду. Зачем? Есть ручки, за которые рама легко поднимается. Но и опускается так же легко, вот в чем недостаток таких конструкций!
— Вы были дома, когда это произошло? — спросил Манн.
— Да, конечно. И окна, кстати, были подняты до упора, вечер был душный, с бухты Эй несло тухлой рыбой, но мне такие запахи нравятся — во всяком случае, больше, чем запах бензина, от которого нет никакого спасения. Тухлая рыба — это живая природа…
— Так уж и живая, — усомнился Манн.
— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду! — воскликнул Панфилло. — Даже в зажаренном куске мяса больше настоящей жизни, чем в камне, который окружает нас со всех сторон, или металле со стеклом, внутри которого мы проводим большую часть жизни…
— Конечно, — согласился Манн. — Вы что-нибудь слышали? Я имею в виду — когда это произошло с господином Веерке. У вас были открыты окна…
— Ничего, — сказал Панфилло. — А может, слышали, но не обратили внимания. У нас играла музыка…
— «Мост вздохов»? — понимающе спросил Манн.
— Лучше! «Мост вздохов» — это когда сидишь один и размышляешь о мебели, которую собираешься создать и в которую нужно вдохнуть немного жизни. А когда мы с Кеном вдвоем, нам нужно что-нибудь более зажигательное — тяжелый металл…
Манн представил, какие звуки рвались в тот вечер из открытых окон этой квартиры, и пожалел уши соседей снизу — сверху мог слышать только Бог, а подняться к нему со своими вопросами, на которые Он, безусловно, мог дать точные ответы, Манн не мог, и потому ограничился замечанием:
— Значит, вы не слышали ничего из того, что происходило этажом ниже.
Панфилло пожал плечами, замечание показалось ему лишним. И тогда Манн задал вопрос, который лишним, как оказалось, не был, но и смысла — во всяком случае, с точки зрения Манна, спросившего прежде, чем успел подумать, зачем это делает, — не было никакого:
— Ваш друг крепко вам врезал, как я вижу?
— Друг? — Панфилло машинально коснулся пальцем тщательно припудренного места на левой скуле. — Друг, говорите вы?