— Я сказал, что все видел, — произнес молодой человек. — А Кен сказал, что ничего я видеть не мог, потому что ничего не было, но мы оба знали, что он врет, не было еще случая, чтобы мы говорили друг другу неправду, и это был конец…
— Почему Кен врезал вам, а не вы ему? — Интуиция была сейчас у Манна на столь высоком уровне, что он мог задавать вопросы, не сообразуясь с мнением собственного сознания, кричавшего, что нельзя так себя вести с подозреваемым, пока неясны, не проговорены точно мотивы и нет сведений об алиби, о передвижениях, о прочих других действиях в тот вечер…
— Сначала я ему, — мрачно сказал Панфилло, опустив голову. — Это я еще помню. Мы орали друг на друга, я ему сказал, что если он мне изменил, я его изобью, как скотину… и ударил по щеке… Господи, это все равно, что бить ребенка, я так подумал и хотел просить прощения, в ногах валяться… А он размахнулся и изо всех сил… У меня искры из глаз… И что? Кен был прав, я не имел права так… Я сказал ему все, что думал, и он сказал, и тогда мы надрались, и я думал, что не Кен во всем виноват, а эта скотина Веерке, и надо бы спуститься на этаж, он наверняка один… Я все собирался, а потом отключился. Не помню. Может, я действительно спустился. Может — нет. А что? — Панфилло поднял на Манна неожиданно проницательный взгляд своих серых, со стальным оттенком, глаз. — Там нашли отпечатки моих пальцев?
— Вам это сказали в полиции? — осведомился Манн.
— Нет, конечно. Повторяю: не помню, спускался ли я к Густаву позавчерашним вечером.
И тут интуиция еще раз посетила Манна, постояла несколько секунд в его сознании с задумчивым видом и скрылась, как привидение, захлопнув за собой крышку подвала.
— Вы не помните, — повторил Манн. — Полиции вы, естественно, сказали то же самое.
— Полиции? — задумчиво произнес Панфилло, глядя на свой бокал. — Я ответил на их вопросы так же, как ответил на ваши. Они спрашивали, слышали ли мы что-нибудь, происходившее этажом ниже? Нет, сказали мы, и это была правда. Они спрашивали, знаем ли мы особу, посещавшую Густава. Нет, сказали мы, и это тоже истинная правда. Они спрашивали, видели ли мы, когда эта особа ушла от Веерке, и мы снова сказали «нет». Мы ее действительно не видели. Вот и все, что они спрашивали. Зато они задавали одни и те же вопросы раз пятьдесят… или сто… и мы сто раз говорили одно и то же… рехнуться можно…
«Мейдена интересует только Кристина, — подумал Манн, — и никакие другие версии он, видимо, не отрабатывает. Странно. Мейден просто обязан был спросить, какие отношения у соседей с беднягой Веерке. Он наверняка это спросил».
— А что вы ответили на вопрос старшего инспектора о том, какие у вас были с соседом отношения? — отхлебнув из бокала, небрежным тоном осведомился Манн.
— Отношения? — Похоже, при звуках этого слова на Панфилло нападал приступ бешенства. — Отношения?! Не было никаких отношений. Точка.
— Вы так и сказали? — уточнил Манн.
— Так и сказал.
— Этот вопрос вам тоже задавали раз пятьдесят… или сто?
— Нет, — подумав и допив до дна, ответил Панфилло. — Этот вопрос нам вообще не задавали.
— Но вы только что говорили… — растерялся Манн.
— Не задавали, — упрямо повторил Панфилло. — Этот… инспектор спросил, знаем ли мы соседей. Знаем. В том числе соседа снизу. Конечно. Видим ли, кто к нему ходит. Нет. Видели ли, кто к нему приходил вечером. Нет. И так далее.
— А Кен? — спросил Манн. — Он вернется или…
Этот вопрос, как остальные, попал в точку.
Панфилло поставил свой бокал на самый краешек журнального столика — любое неосторожное движение, и бокал окажется на полу — и трагическим жестом паяца, уязвленного предательством Коломбины, прикрыл глаза обеими ладонями. Манн протянул было руку, чтобы переставить бокал, но рука замерла в воздухе, потому что Панфилло неожиданно зарыдал — навзрыд, громко, с причитаниями, понять которые было невозможно, он раскачивался, как тот самый паяц, и, как показалось Манну, бормотал что-то о ноже в сердце.
Манн допил сок, встал и направился к двери. У порога обернулся и сказал, не зная, услышит ли его молодой человек, полностью погруженный в собственные грустные переживания:
— У Веерке были не только женщины, верно? Кен ушел, потому что решил, что это вы… Значит, у вас был мотив. Наверно, возможность была тоже, иначе Эргассен так не поступил бы с вами. Не хочу на вас давить, но если бы вы рассказали, как в действительности обстояло дело, в разговоре с Кеном я смог бы замолвить за вас словечко…
— Ухо-ди-те! — прорыдал Панфилло и смахнул-таки бокал на пол. Виски пролилось на коврик, стекло не разбилось, Манн вернулся, поднял бокал, поставил на столик подальше от продолжавшего раскачиваться Панфилло и уже окончательно собрался покинуть квартиру, но почувствовал, что не может сдвинуться с места — молодой человек крепко ухватил его за полу пиджака.