«Если я ее сейчас не прерву, — подумал Манн, — она так и будет говорить сама, не останавливаясь ни на секунду: напоит чаем и проводит к выходу. Может, расскажет что-нибудь интересное, а может — скорее всего — ограничится пустяками».
— Госпожа Верден… — попытался Манн вклиниться в бесконечную вязь слов.
— Садитесь сюда, этот стул самый крепкий, хотя если выбирать самый удобный, то лучше сесть вон на тот, но там сижу я сама, должна же хозяйка иметь какое-то преимущество, все говорят, что лучшее место надо предоставлять гостю, и это так, но вы не гость, вы пришли мне что-нибудь продать, я это по вашему лицу вижу…
— Я вовсе не… — запротестовал Манн.
— Садитесь-садитесь, все это неважно, берите кекс, я сейчас согрею чайник, он у меня на плите, электрических не признаю, в них вода мертвая оттока, это все равно что посадить человека на электрический стул…
Манн вытащил из бокового кармана удостоверение и сунул женщине под нос. Госпожа Верден посмотрела на фотографию, перевела внимательный взгляд на детектива, все еще продолжая говорить что-то о том, как надо заваривать настоящий чай, прочитала, наконец, помещенный под фотографией текст и, будто поезд, на полном ходу свернувший по стрелке на соседний путь, продолжила свою нескончаемую мысль:
— …чай только так и надо заваривать, а частного сыщика я первый раз вижу, давайте я вам тогда не чай, а виски, я читала, что детективы предпочитают…
— Лучше чаю, — быстро вставил Манн.
— Чаю так чаю.
Госпожа Верден толкнула Манна в грудь, отчего он вынужден был, чтобы не упасть, опуститься на предложенный ему стул, отличавшийся тем, что странным образом заваливался назад — похоже, что задние ножки у него были чуть короче передних, сидеть было удобно, но неудобно вставать.
Черт, подумал Манн. Мысль его стала почему-то такой же вязкой, как речь госпожи Верден, вышедшей из комнаты, но продолжавшей что-то говорить из кухни — то ли о свойствах чая, то ли о сложной работе частного детектива, то ли о том и другом одновременно.
Манн не успел толком оглядеться (комната была заставлена старой мебелью, проеденной жучками, на полках серванта когда-то, возможно, стояла хрустальная посуда, а сейчас почему-то громоздились подушки — маленькие, средние, всякие, было их там штук двадцать), госпожа Верден вернулась с подносом, поставила на стол огромные, не меньше полулитра, чашки с черным от заварки чаем, нитки от пакетиков свисали наружу, Манн прочитал — «Эдвин», действительно очень дорогой и вкусный чай, он вытащил пакетик, положил на блюдце, не слушая, что продолжала говорить госпожа Верден, отпил глоток, обжег язык, поставил чашку на стол и сказал громко, не рассчитывая, впрочем, на то, что будет услышан:
— Так вы видели или нет позавчера ночью кого-то в окне дома по улице Керкстраат?
Госпожа Верден замолчала на середине слова, подняла взгляд на Манна, внимательно изучила его лицо, будто только сейчас увидела по-настоящему, пришла к какому-то заключению, сама себе кивнула и сказала:
— Нет. Не видела.
— Хороший у вас чай, — заметил Манн, — замечательный. Полиции вы сначала говорили, что видели.
— Говорила. И готова повторить.
Сейчас, будто автомобиль после аварии, речь госпожи Верден двигалась толчками, по одному слову.
— Дорогой чай, — сказал Манн. — Я и сам иногда готов выложить последнее за коробку хорошего английского чая… Так видели вы или нет на самом деле?
— Я не покупаю чай, — сказала госпожа Верден, обняв чашку обеими руками и впитывая жар, будто ей прежде всего необходима была заключенная в жидкости тепловая энергия, а вкусовые качества имели третьестепенное значение. — Мне дочка приносит, ей-то на жизнь хватает. Что я видела на самом деле, спрашиваете? Хотите — скажу?
— Конечно!
— А вам зачем? Вы кем той женщине приходитесь?
— Никем, — вздохнул Манн. Кем он приходится Кристине? Никем. К сожалению. — Я всего лишь детектив, собираю информацию.
— Информация, — госпожа Верден повторила не очень ей знакомое слово и решила, должно быть, что человек, имеющий столь богатый лексикон, заслуживает доверия. — На самом деле, господин Манн, я не помню, была та женщина в окне или нет.