— Ничего, — пробормотал Манн, введенный в ступор рекой слов, монотонных, как шелест листвы. — Значит, вы считаете, что видели эту женщину во сне.
Манн не спрашивал, он просто констатировал факт — так, как этот факт вытекал из долгого монолога. И потому вздрогнул, когда госпожа Верден неожиданно стукнула по столу крепким кулачком:
— Нет! — воскликнула она. — Вы тоже ничего не поняли. Ничего. Никто ничего не понимает.
— Простите, — удивился детектив. — Вы сказали, что… цитирую ваши слова: «Это мне, скорее всего, приснилось». Вы сказали это полминуты назад.
— Да. Если вы дадите мне подписать бумагу, что это был сон, я ее не подпишу, вот что.
— Иными словами, — резюмировал Манн, — вы не будете подписывать никаких бумаг — ни о том, что видели Кристину Ван дер Мей в третьем часу ночи, ни о том, что не видели ее, ни о том, что спали в это время, ни о том, что не спали…
— Да. То есть — нет, не буду я ничего подписывать.
— Я и не прошу вас ничего подписывать, дорогая госпожа Верден. Мы только разговариваем. Никаких обязательств.
— Да?.. А у вас в кармане диктофон или даже камера…
— Хотите меня обыскать?
— Вот еще! Чтобы мне пришили сексуальное домогательство? Я стану вас обыскивать, а камера запишет, и меня тогда точно позовут в суд и скажут: что вам приятнее — быть свидетельницей или обвиняемой? Выбирайте…
— Господи, — вздохнул Манн, — какие все стали подозрительные… Ну хорошо, закончим на этом. Извините, что побеспокоил.
— Вовсе вы меня не побеспокоили, — сказала госпожа Верден, удерживая руку детектива так, что он не мог встать. — И я еще не все сказала. Вы слышите? Допейте чай, если хотите, я налью еще. Вот что я вспомнила только что. В том окне… Там, на третьем этаже. Кто-то стоял там, прижав лицо к стеклу.
— Ну да, вы это уже говорили. Только окно было открыто. Теперь вы не знаете, приснилось вам или…
— Да вы слушайте! Это было раньше. Точно. Я вспомнила. Часов в одиннадцать, может, чуть раньше. Я шила, горело бра за моей спиной, подняла глаза, смотрю, в окне напротив человек прижался лбом к стеклу и смотрит на меня в упор.
— Человек? Мужчина?
— Конечно, мужчина, я же говорю — человек.
— Можете описать мужчину?
— Описать? Может, проще, если я назову имя?
— Вы знаете…
— Конечно. Писатель это был, вот кто. Тот, который… Я на него смотрела, а он на меня, минуту мы так переглядывались, а потом он махнул рукой — вот так, слева направо и справа налево, будто говорил: «Не надо на меня обращать внимание», — и отошел в глубину комнаты.
— Почему вы сказали об этом только сейчас? — спросил Манн с мрачным ощущением того, что попал в лабиринт, из которого в принципе нет выхода, блуждать можно бесконечно, и за каждым поворотом будут ему попадаться новые свидетельства, противоречащие предыдущим.
— Потому что только сейчас вспомнила, — пожала плечами госпожа Верден.
Манн с сомнением покачал головой.
— С вами так никогда не бывало? — враждебным голосом спросила хозяйка. — Вдруг вспоминается.
— Бывало, — кивнул Манн. — Вдруг вспоминается, как я в детстве зашвырнул игрушку на шкаф, а потом сказал матери, что у меня ее украли в детском саду. Это естественно, но вы говорите о событиях, случившихся позапрошлой ночью. Забыли напрочь, а сейчас вдруг вспомнили?
— Странно, правда? — засмущалась госпожа Верден, ей и самой показалось странным неожиданно возникшее воспоминание. — Но я действительно вспомнила. Очень ясно, так и было.
— И вы подпишете? — Манн достал из кармана записную книжку, поискал чистую страницу и быстро, четким почерком, чтобы госпожа Верден смогла без затруднений прочитать, написал несколько предложений.
— Это — подпишу, — заявила госпожа Верден и сама потянула книжку из рук Манна. — Дайте-ка, я посмотрю, что вы там… Между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами… В закрытом окне третьего этажа… Хозяин квартиры Веерке… Точно. Дайте вашу ручку.
Госпожа Верден поставила подпись, едва уместившуюся на оставшемся в углу страницы пустом пространстве.
— Кристину вы, значит, не видели? — спросил Манн, пряча записную книжку в карман.
— Может, видела, может, нет. Может, мне приснилось. Все так…
— А писателя, значит, видели точно?