Отношения быстро шли к разрыву; собственно, Кристина, в отличие от Веерке, с самого начала прекрасно понимала, что больше, чем месяца на три-четыре, ее не хватит — ни физических сил, ни душевных. Веерке был не тем человеком, перед которым хотелось бы раскрывать душу, а пустоту в отношениях Кристина ненавидела, как ненавидела пустоту в чем бы то ни было — даже в космических пространствах, которые именно поэтому казались ей глубоко враждебными человеку; она не понимала, например, зачем нужна эта побрякушка на высоте трехсот километров и как могут нормальные здоровые мужчины проводить месяцы в консервной банке, окруженной самой первозданной пустотой в мире.
Позавчера все было как обычно, за исключением того, что, когда они, посидев в «Кабаб-хаузе», примерно в половине десятого поднялись в квартиру к Веерке; писатель неожиданно заявил, что видел Кристину на Дамраке в обнимку с кинокритиком Эрихом Девиттом, и выражение лица у нее было такое, что ему захотелось подойти и дать в морду обоим, но, будучи человеком воспитанным, он этого не сделал, и не изволит ли она объяснить, что общего между ней и идиотом, которого месяц назад выставили из заведения Перай-ля, потому что он выл по-собачьи и мешал присутствовавшим наслаждаться музыкой.
Выслушав взволнованную речь Веерке, Кристина сказала «Прощай» и направилась к двери. Ошеломленный писатель даже не пытался ее удержать, понимая, что сказал лишнее, но не понимая — что именно. Веерке так и остался стоять посреди гостиной, выкрикивая, что никому он, мол, не нужен, всем на него плевать, сдохнет — никто не заплачет, а она закрыла за собой дверь и дала слово никогда больше не переступать порога этой квартиры.
По дороге домой Кристина пыталась вспомнить пресловутого кинокритика Эриха Девитта, которого она, в принципе, знала, конечно, но с которым не перемолвилась ни единым словом, а уж обниматься с ним, да еще на главной улице города, она не могла никак, это предположение имело не больший смысл, чем идея отправиться в космический полет — в пустоту, которую Кристина не терпела ни в природе, ни в жизни, ни, конечно же, в людях.
Не было такого и быть не могло.
Утром — она только проснулась, еще не приняла душ, и макияжа на ней никакого не было, так что выглядела Кристина вовсе не так, как должна выглядеть уважающая себя женщина, — в дверь начали трезвонить, а когда она открыла, то увидела двух полицейских, вежливых до приторности, но твердых в желании препроводить ее в управление, где с ней по какой-то спешной надобности намерен поговорить старший инспектор полиции, майор Брюс Мейден.
С Мейденом Кристина была знакома — не разговаривала, к счастью, ни разу, но видела неоднократно. Он сразу приступил к делу, едва она вошла в кабинет.
— Где вы были вчера до полуночи? — спросил он, не изволив даже поздороваться, что больше всего возмутило Кристину; на вопрос она ответила автоматически и только потом поняла, что не обязана была отвечать вовсе, но что сказала, то сказала и к тому же никакого секрета из своих встреч с Веерке она не делала; если нужно, Густав подтвердит, что она была с ним, правда, все-таки не до полуночи, ушла она часов в десять, но это, видимо, не имеет существенного значения.
— Имеет, — хмуро сказал Мейден, глядя не на Кристину, а на экран компьютера и медленно тыкая пальцами в клавиши, наверняка не успевая печатать ни собственные вопросы, ни ответы свидетельницы.
Кристина все еще считала себя свидетельницей, правда, не понимала — чего именно.
— Где вы были после того, как ушли от Веерке? — задал вопрос Мейден и наконец посмотрел ей в глаза, полагая, видимо, что она непременно солжет, и он, будучи профессионалом, по выражению ее лица сможет это определить.
— Поехала домой, — сказала Кристина и не вытерпела: — Собственно, чего вы хотите, старший инспектор? Если я могла видеть что-то, вас интересующее, скажите, я попробую вспомнить.
— По-видимому, — сообщил Мейден, — вы были последней, кто видел господина Веерке… м-м… здоровым, скажем так.
— Что-то случилось? — напряглась Кристина, не очень представляя, что могло произойти с Густавом после ее ухода.
— Случилось, — протянул Мейден. Он долго и неприятно смотрел Кристине в лицо, не отводя взгляда и даже, похоже, не мигая. Кристина молчала, сказать ей было нечего, Мейден тоже не произносил ни слова, так они и сидели друг против друга, пока у Кристины не сдали нервы и она не крикнула, почувствовав, что больше не выдержит этого бессмыс-> ленного напряжения: