Манн отыскал на кухонном столе пластиковый поднос, поставил на него чашки с кофе, Кристина — он помнил это — пила с сахаром и молоком, и он отыскал сахарницу в подвесном кухонном шкафчике, а початую пачку молока — в холодильнике.
— Вот, — сказал Манн, поставив поднос на журнальный столик. — Выпейте, пожалуйста. Это кофе по моему собственному рецепту. Приводит мысли в порядок и успокаивает нервы. Два глотка, а потом решайте сами — пить или вылить.
Сделав несколько глотков, Кристина бросила на Манна удивленный взгляд и допила напиток до конца.
— Очень вкусно, — сказала она. — Какой-нибудь турецкий рецепт?
— А теперь, — сказал Манн, проигнорировав вопрос, — расскажите, как вы провели вчерашний день и почему оказались ночью в полиции.
До самого вечера Кристина была в больнице. Посидев в кафе, поднялась на седьмой этаж, ее опять не пустили в палату, и она подождала врача, чтобы задать ему вопросы, которые обычно задают впавшие в панику родственники. Врач был средних лет, лысый и грузный, звали его Гуго Первенс, о чем свидетельствовал бейджик на кармашке зеленого халата, и о состоянии больного Веерке он говорить отказался — мягко, но решительно. Кристина остановила его, когда врач шел к лифту, представилась двоюродной сестрой, но Первенс то ли бы предупрежден полицией не вести разговоры с посторонними, то ли никогда и сам этого не делал без чьих бы то ни было указаний.
— Извините, я тороплюсь, — сказал Первенс, нажимая на кнопку вызова лифта, — всю информацию вам сообщат внизу, в регистратуре.
— Он пришел в себя?
— Нет, — ответ был коротким, Первенс не поднимал на Кристину взгляда. Пришел лифт, и врач уехал, а Кристина осталась. Она осталась, а врачи приезжали на лифте или появлялись из бокового коридорчика, где находились служебные помещения, на вопросы не отвечал никто. Кристина спустилась на первый этаж, но в регистратуре ей сказали только, что больной Веерке находится в коме, состояние стабильно тяжелое — ничего больше сообщить не смогли или не захотели. Кристина опять сидела в кафе, опять поднималась на седьмой этаж, что-то еще делала опять и опять, а потом — был, видимо, уже поздний вечер — Первенс прошел мимо нее, одетый в серый костюм, нес в руке небольшой саквояж. Кристина устремилась было следом, но ее цепко взял под локоть неизвестно откуда появившийся старший инспектор Мейден, повернул лицом к себе и сказал:
— Видимо, имеет смысл нам с вами еще раз поговорить, вы согласны? За этот день вы наверняка многое вспомнили?
Она не собиралась ехать с Мейденом в управление, но ее не спрашивали. В знакомом уже кабинете усадили на жесткий стул, направили в лицо свет яркой настольной лампы, и невидимый, скрывшийся за световым барьером полицейский — возможно, это и не Мейден был вовсе, от усталости Кристина перестала различать голоса — начал быстро задавать одни и те же вопросы, требовал ответа, и она говорила — сама не знала что, ей казалось, что говорила правду, но даже в этом не могла быть уверена, особенно после того, как заснула, сидя на стуле, и наверняка упала бы на пол, если бы ее не подхватили чьи-то руки. Ей дали напиться, она попросила чего-нибудь покрепче, и невидимый Мейден — или кто-то еще? — поднес рюмку с напитком, который не был ни виски, ни бренди, но по крепости им не уступал и голову на какое-то время сделал ясной.
Раз двадцать ее спросили о том, когда она ушла от Веерке. Раз тридцать — о том, ссорились ли они. Раз пятьдесят — где она была после десяти вечера и кто может подтвердить, что она находилась в своей квартире.
— Это их обычный метод, — хмуро сказал Манн. — Если нет улик, пытаются добиться признания, ломают подозреваемых… Видимо, вы…
— Что? Что я?
— Орудие преступления они нашли? — спросил Манн. — Если нашли, должны были предъявить вам для опознания.
— Орудие преступления?
— Ну, — терпеливо сказал Манн, — если Веерке ударили по голове и проломили основание черепа, это должно было быть что-то тяжелое. Вас спрашивали?..
— Нет, — с удивлением сказала Кристина, — вы знаете… нет, ни разу. Ни про какое орудие преступ…
— Странно, — пробормотал Манн. — Это же самое главное. Отпечатки пальцев у вас взяли, естественно?