— Что вы сказали, Манн? — еще раз спросил Мейден.
— Никто, — повторил Манн. — Все говорят правду.
— Таково ваше впечатление?
— Да, — твердо сказал Манн.
— Н-ну… — протянул Мейден. — Самое смешное, что у меня сложилось такое же мнение. Каждый имел мотив и возможность. И никто этого не делал. Точнее — выделить одного, уверенно показать на него и сказать «Он виновен!» я не могу. Еще точнее… Я могу задержать любого из них, допрашивать сутки, неделю… И человек признается, опишет, как вошел в комнату Веерке, как подозвал писателя к окну, как отодвинул шпингалет, и тяжелая рама легко опустилась… Кстати, рама действительно легко опускается, любой мог это сделать, даже ребенок… И сила удара действительно такова, что рама может проломить основание черепа… Понимаете меня?
— Вы не можете выбрать, кого отправить за решетку? — усмехнулся Манн. — Легкое дело. Подобных дел в вашей практике наверняка были тысячи. Когда нет прямых улик, только косвенные. Но зато есть мотив, есть возможность… И есть процедура допроса, вы получаете признательное показание, сопоставляете с возможностью и мотивом… И готово. Дело идет в суд.
— Знаете, Манн, — прервал детектива Мейден, — часто и признания не нужно. Сколько человек даже после оглашения приговора настаивают на своей невиновности! На допросах признаются, а в суде отказываются. Вы думаете, всегда потому, что следователь использовал недозволенные методы? Бил? Угрожал? Глупости, Манн. То есть я не отрицаю — да, бывает. Часто. Но не всегда. Человек сам признается, описывает, как все происходило, а в суде отказывается от показаний, и решение присяжные принимают на основании косвенных улик и собственного здравого смысла…
— Это дело, — продолжал Мейден, — совершенно типично. И вы правы: таких дел в моей практике тысячи. Одно отличие: обычно я имею одного-двух подозреваемых, у кого есть мотивы и возможности совершить преступление. А здесь их шестеро.
— Четверо…
— Шестеро, Манн! Перечислить? Арнольд Квиттер, домохозяин, Магда Дектер, его служанка и любовница, Ганс и Тильда Ван Хоффены, Рене Панфилло…
— Пятеро, — пробормотал Манн.
— Шестой — Йен Казаратта.
— Вам и о нем известно?
Мейден пожал плечами.
— И вы затрудняетесь выбрать.
— Я не затрудняюсь выбрать, — резко сказал Мейден. — Я вообще не хочу выбирать.
— Сочувствую, — пробормотал Манн. — Вы хотите, чтобы за вас выбрал я.
— Вы могли узнать что-то, что облегчило бы… не выбор из шести равных возможностей… а обнаружение решающей улики.
— Сочувствую, — повторил Манн. — Я такой улики не обнаружил. Разве что…
— Да? О чем вы хотите сказать?
— У Казаратты что-то с памятью. Он, по-моему, не вполне здоров психически. Но это может говорить как за него, так и против. Нельзя обвинить человека на основании того, что у него нелады с памятью.
— Казаратта, — сказал Мейден, — никогда не обращался к психиатру — ни в больничной кассе, ни к частному. Как и никто из этой шестерки. А что у него с памятью?
— Он утверждает, что несколько месяцев назад в доме, где живет Веерке, были заменены оконные рамы и покрашен фасад. Старые рамы — поднимающиеся — заменили на новые, современные. Почему оказалось, что на самом деле это не так, Казаратта не понимает. У него одно воспоминание наложилось на другое, для психиатра это, возможно, случай обыденный…
— То есть нужно назначить психиатрическую экспертизу? — спросил Мейден, делая пометку на листе бумаги.
— Тогда назначьте шесть экспертиз, — пожал плечами Манн. — Или даже семь, если включить в список Марию Верден с ее противоречивыми показаниями. Не исключено, что у каждого бред навязчивых состояний. Может, свидетелям только кажется, что они были в комнате Веерке и видели его лежавшим на полу?
— Слишком сложное предположение, — поморщился Мейден.
— Да? А что, полиция тоже пользуется бритвой Оккама одновременно с принципом презумпции невиновности?
— Бритва Оккама? — нахмурился Мейден. То ли он действительно не слышал о средневековом монахе, то ли и с его памятью произошла странная метаморфоза, заставившая забыть то, что он наверняка изучал в университете.
— Не умножать сущностей сверх необходимого…
— Это мне известно, — отрезал Мейден. — Вы правы, лучше всего работают самые простые предположения. Не нужно усложнять. И в этом деле все просто. Знаете, почему я хотел поговорить с вами, Манн?