Съев два бутерброда и допив кофе, собрав за это время в порядок мысли и очистив их от шелухи восприятия, Манн наконец сказал:
— Несколько свидетелей видели Веерке лежавшим на полу. Никто не вызвал «скорую» и не позвонил в полицию. У всех были свои основания не любить Веерке и желать ему если не смерти, то жизни тяжелой и недолгой.
— Кто-то из них… — произнесла Кристина и не закончила фразу.
— Кто-то, скорее всего, врет, — кивнул Манн. — Но это еще не значит, что тот, кто врет, — преступник. Проблема в том, что врать может каждый. Мейден легко сломает любого, у полиции нет с этим моральных проблем, но он не может выбрать — кого ему, черт подери, посадить на конвейер.
— А почему Мейден исключил Кристину? — вмешался в разговор Ритвелд. — Почему не предположить, что все говорят правду, и тогда получается, что только Криста могла…
— Нет, — сказал Манн. — Не получается. Веерке видели живым и невредимым после ее ухода. Это доказано.
— Вот как? — спросил художник со странной иронией в голосе. — А лужу воды в комнате Кристы Мейден принял во внимание? И пропавшие очки? И мышонка? И колечко?
— Во-первых, — сказал Манн, — Мейден об этих чудесах не осведомлен. Во-вторых, при чем здесь Веерке?
— Ты знешь, где мои очки? — спросила Кристина.
— Нет, но…
— Тиль, — сказал Ритвелд; он вертел в руке пустую рюмку, и блики света от люстры играли на гранях, создавая искры, будто уколы лазера по глазам; не нужно было смотреть, блики раздражали Манна, мешали нормально соображать, но и оторвать взгляд Манн почему-то не мог, блики гипнотизировали, привораживали… — Тиль, — повторил Ритвелд со странной интонацией, — вы, похоже, совершенно неправильно истолковали слова Мейдена. И совершенно не разобрались в том, что вам рассказала Кристина. И вообще, доведя расследование до конца, так и не поняли, в чем, собственно, это расследование состояло.
— Поставьте, пожалуйста, рюмку, — попросил Манн. — Раздражает, извините.
— Вот я и говорю, — спокойно сказал художник и поставил рюмку на стол так, чтобы на нее падала тень от бутылки, — ваша нервная система… Вы совершенно не поняли сути произошедшего.
— А вы поняли? — спросил Манн. Усталость, видимо, привела к тому, что ему стало все равно, что скажет Ритвелд, да, собственно, что он мог сказать, если не владел всей информацией? Пришел утешить Кристину — утешил, это видно, она сейчас совсем не такая взволнованная, какой была, когда Манн уходил, но из этого не следует, что художник может лезть со своими советами, как три года назад.
— Я понял, — кивнул Ритвелд. — И вы бы поняли, если бы не зациклились на внешних обстоятельствах типичного, казалось бы, преступления. Если бы спросили: почему у Веерке такая высокая температура? Сорок градусов! Это совсем не типично для травматической комы. Мы с Кристой звонили в больницу за несколько минут до вашего возвращения. Состояние, сказали нам, тяжелое. Температура сорок и восемь десятых.
— Знаю, — кивнул Манн. — Веерке может умереть не сегодня, так завтра, и тогда состав преступления…
— Перестаньте, черт возьми, смотреть в одну сторону, как лошадь! — воскликнул Ритвелд. — Вы меня поражаете, Тиль. Я вам говорю об очевидных вещах, а вы не обращаете на них внимания…
— Тиль, — сказала Кристина и, опустив ноги на пол, села рядом с Манном и положила ладонь ему на колено, — когда тебя не было, я нашла колечко, которое…
— Ты мне уже говорила об этом, — прервал Манн.
— Но ты не слушал…
— Я послушаю… потом, давай поговорим о Веерке.
— Мы и говорим о Веерке, — вместо Кристины отозвался Ритвелд. — К колечку вернемся чуть позже. Скажите, Тиль, почему у Веерке такой жар?
— Я не врач… — Манн не знал, к чему этот разговор, его раздражала манера Ритвелда говорить загадками, художник и прежде не очень четко формулировал свои мысли, это понятно, человек искусства. — Насколько я знаю, высокая температура типична для термальной комы — иными словами, при тепловом ударе. А при травматической коме — как у Веерке — температура может подняться по сотне других причин: воспаление мозга, например… или вирус какой-нибудь…