Манн мысленно обвел взглядом комнату — не эту, стоявшую перед глазами, а ту, существовавшую всего две-три секунды…
— Вон там, — сказал он, показывая на простенок между дверью в прихожую и сервантом, где Кристина хранила не хрустальную посуду, а музыкальные диски, — там висела картина. Небольшая.
— Неужели моя? — криво усмехнулся художник.
— Нет, Христиан, вы пишете в совершенно другой манере. Правда, в поле зрения картина была меньше секунды, мое внимание сразу привлек пол… Что-то в духе Пикассо. Красный фон. Бежит человек. Большая голова. Разинутый рот…
— «Крик» Монка, — сказал Ритвелд.
— Думаете, я не знаю эту картину? Не она. Похоже, но другая. Еще один человек приближался слева, он был какого-то зеленоватого цвета, будто утопленник, а другой справа, темно-коричневый, как негр, именно негр, а не афроамериканец, они более светлые, а этот темный, как… вот этот столик.
— Не знаю такую картину, — пробормотал Ритвелд разочарованно. Кажется, способности Манна к запоминанию его сильно разочаровали.
Кристина молча встала и пошла в прихожую, дверь за собой не закрыла, и Манн видел, как она открыла встроенный в стену шкаф, где вместо верхней одежды оказалась груда старых книг. Кристина потянула из глубины плоский предмет, в полумраке видно было плохо, но и догадаться труда не представляло; Манн почему-то успокоился и ждал, пока Кристина вернется в гостиную с картиной, на которой и Ритвелд теперь увидел трех странных людей на багровом фоне заката: возможно, они должны были символизировать три расы, а может, художник таким странным образом хотел изобразить свое видение игры вечерних теней.
— Покажите, — Ритвелд взял из рук Кристины полотно в тонкой дешевой рамке. — Это же Свеннервельд, его манера, он любит подражать Монку, я его часто по этому поводу ругал, когда доводилось встречаться.
— Свеннервельд? — переспросил Манн.
— Вам это имя ничего не говорит, — покачал головой Ритвелд. — Шведский художник. Изредка показывает свои работы в Амстердаме, но в наших галереях его картин нет. Этот сюжет мне не знаком. Криста, откуда…
— Это копия — правда, авторская. — Кристина забрала у Ритвелда картину и прислонила к стене. — Подлинник, насколько мне известно, висит у Эрика в мастерской. Я ездила в Стокгольм в прошлом году, там мы и познакомились. Мне понравилась картина, и Эрик за несколько дней — пока я осматривала достопримечательности города — нарисовал копию, она, кстати, раза в три меньше подлинника. Называется «Трое на пути в вечность».
— Фи… — поморщился Ритвелд.
— А мне понравилось… тогда. Эрик подарил мне картину, и, вернувшись, я повесила ее здесь, в простенке, она висела до зимы, а потом я ее убрала.
— Почему? — требовательно спросил Манн.
— Не знаю. Изменилось настроение. Погода. Это летняя картина, если ты понимаешь, что я хочу сказать…
— Я понимаю, — заявил Ритвелд, но на него никто не обратил внимания.
— Значит, — резюмировал Манн, — картина лежит в шкафу вот уже…
— Десять месяцев.
— А когда она висела на стене, у тебя был пол…
— Из досок, — кивнула Кристина. — Но ты тогда у меня не бывал, — добавила она, и Манну почудилось (а может, он просто хотел это услышать?) сожаление в ее голосе.
Он поднялся и прошелся по комнате — от дивана к окну и обратно. Пол был паркетным, а картина Свеннервельда стояла на полу, прислоненная к стене. Память подсказывала другое, но с памятью легко справиться, память слишком часто перемешивает события, произошедшие в разное время и даже в разных местах. Не стоило заострять на этом внимание. Отвлекает от дела. От реальности. Разве это единственный случай, когда обманывает фотографическая, вроде бы, память? Манн помнил, как в детстве — ему было лет шесть или семь — ездил с отцом в Копенгаген (тогда родители еще жили вместе, и отец время от времени брал сына с собой, когда ездил по делам, мама в это время отдыхала от них, писала свой роман, который так и не закончила до развода, а потом забросила за ненадобностью — можно подумать, что роман был ей нужен только как противовес постоянной отцовской активности). Манн точно помнил, как следил за чайками, со странным вдохновением гадившими на голову статуи писающего мальчика в фонтане на площади Крестоносцев. Отец оставлял его сидеть на скамейке, а сам работал в большом сером здании, которое было то ли мэрией, то ли музеем, а скорее всего — музеем, расположенным в помещении мэрии.
Много лет спустя он побывал в Копенгагене, пришел, конечно, на площадь и очень удивился, не увидев ни мальчика, ни даже фонтана — обычный городской перекресток с множеством светофоров и пешеходами, бросавшимися под колеса автомобилей. Естественно, он решил, что фонтан снесли, поскольку он мешал движению транспорта, и спросил у чистильщика обуви, давно ли власти решили избавиться от архитектурного шедевра. «Фонтан? — удивился старичок, просидевший, если судить по его виду, на этом месте лет пятьдесят, он мог и Манна запомнить, хотя вряд ли: каждый день перед его глазами проходили и пробегали тысячи шестилетних мальчишек. — Какой фонтан?» — «Фонтан и статуя писающего мальчика», — терпеливо пояснил Манн, успевший уже поднатореть, работая со свидетелями, и понимавший, насколько избирательна и необъективна человеческая память. «А! — сказал старик. — Вы имеете в виду картину в городском музее! Там действительно изображен фонтан, который был на этом месте… Когда же? В восемнадцатом веке или девятнадцатом?»