— И в то же время опускали окно в квартире Веерке.
Ужасно, да? Я помню, что никогда не был в квартире Веерке.
— Хорошо, Мейден не знает, что вы посещали Веерке в тот вечер, — сказал Манн. — Он бы задавал одни и те же вопросы по сто или двести раз, пока вы наконец не пришли бы к единственной версии, и я догадываюсь, какая версия устроила бы старшего инспектора. Впрочем, — добавил Манн, — Мейден — профессионал, и если вас не вызвали на допрос, значит, вы не были во вторник вечером у Веерке, иначе старший инспектор об этом непременно узнал бы. А поскольку вас не вызывали в полицию… Не вызывали, верно?
— Нет, конечно! Почему вы спрашиваете, Тиль?
— Не знаю, — пожал плечами Манн. — Если вы не можете выбрать между двумя воспоминаниями…
— Я могу выбрать! Я не был у Веерке!
— И не опускали раму ему на голову?
— Нет! Зачем мне? Что он мне сделал?
— Он вам — ничего. А вы ему?
— А что сделал ему я? — удивился Ритвелд.
— Стали любовником его бывшей жены, — объяснил Манн.
— Ну и что? Они давно развелись!
— Веерке — человек злопамятный, он даже бывшей жене не мог простить…
Кристина, которую он все еще обнимал за плечи, вздрогнула, и Манн это почувствовал.
— Что? — спросил он. — Криста, это действительно так? Ты ведь знала… Густава. Он так к этому относился?
Кристина уткнулась носом в щеку Манна, ему показалось, что мысли ее странным образом перетекали в его голову, он знал, о чем думала Кристина, будто она говорила вслух, тихим шепотом, который он слышал, а Ритвелд — нет, а может, она действительно что-то говорила, и Манну только хотелось думать, что воспринимает он мысли, а не слова?
— Он ужасно ревнив, — бормотала Кристина. — Он не мог терпеть, если женщина, которую он сам же и бросил, находила себе другого, поэтому я так боялась нашего разрыва… Если бы он узнал, что у меня появился другой…
— Ну, появился, — подумал Манн, а может, сказал едва слышно, чтобы только Кристина поняла, — и что? Что бы он сделал?
— Не знаю. Он рассказывал, как избил нового дружка Паулы… Это было лет шесть назад… Он еще был женат на Матильде, но завел любовницу, Паула ее звали, они были вместе несколько недель, а потом он ее бросил, она сошлась с другим, и Густав не стерпел… Потом, правда, извинился — но это по его словам, я не знаю, что произошло на самом деле…
— Вот видите, Христиан, — сказал Манн громко, — Веерке не питал к вам дружеских чувств. Скорее, наоборот. Он вас ненавидел.
— Ну и что?! — удивленно воскликнул Ритвелд. — Ненавидел. Я знаю. Но ведь не он меня пытался убить, а…
— А вы его, — закончил Манн.
— Не говорите глупостей! — закричал Ритвелд. Он хотел сказать что-то еще, но зазвонил телефон, стоявший на барьере, отделявшем гостиную от кухни, и Кристина, отстранившись от Манна, подняла трубку.
— Да, — сказала она, и выражение ее лица неуловимо изменилось. — Здравствуй, Эльза… Сейчас.
Она протянула трубку Манну и отвернулась.
— Шеф! — Голос показался Манну каким-то погасшим, замороженным, а может, это были всего лишь причуды связи? — Извините, что я… Но ваш мобильный не отвечает, а я знаю, что вы у Кристины…
— Неважно, — сказал Манн. — Есть новости?
— Да… Веерке умер четверть часа назад.
— Спасибо, Эльза, — сказал Манн. — Хорошо, что ты позвонила.
— Что? — спросила Кристина, когда Манн положил трубку.
— Веерке умер. Так что все закончилось.
— Господи! — сказал Ритвелд. — Умер? И кого теперь обвинят в убийстве?
— Надеюсь, — сказал Манн, — я смогу убедить Мейдена в том, что, по-моему, очевидно. В этом деле семь убийц. И следовательно — обвинять некого.
— Семь? — с сомнением протянул Ритвелд. — Тиль, я догадываюсь, в какую сторону вы клоните. Но семь… Не слишком ли?
— Криста, — сказал Манн. — Я опять проголодался. Нет ли у тебя бутерброда?
Ритвелд налил себе еще рюмку, бутерброд с тунцом держал в правой руке, будто микрофон, наставленный на Манна. Кристина отщипывала от своего бутерброда маленькие кусочки, запивала остывшим чаем и слушала, как показалось Манну, очень невнимательно, поглощенная не столько его рассказом, сколько своими мыслями.
— Это ведь вы, Христиан, сказали, что мироздание подобно множеству неподвижных кадров кинопленки. Сознание переносит нас от одного кадра к другому, создавая видимость того, что мы называем временем.
— Угу, — кивнул Ритвелд. — Это я вычитал у Барбура. Кстати, не одна кинопленка, а бесконечное множество. И всякий раз, делая свой выбор — как бы незначителен он ни был, — мы переходим от одной пленки к другой, от одного мироздания к другому.