— А меня? — неожиданно подал голос Ритвелд. — Когда вы ждете меня?
— У вас есть что сказать? — осведомился Мейден.
— Я хочу признаться, — широко улыбнулся художник. — Признаюсь, что я опустил раму на башку этого негодяя.
— Пожалуйста, — поморщился Мейден. — Не паясничайте, Ритвелд, не усложняйте жизнь ни себе, ни мне.
— Но я это сделал!
— После признания госпожи Ван дер Мей ваше признание, Ритвелд, гроша ломаного не стоит. Успокойтесь.
— Знаете, старший инспектор, — Манн попытался засунуть руки в карманы, но цепочка мешала, он чувствовал себя очень неудобно, как неопытный актер, не знающий, куда деть руки, — на вашем месте я бы сейчас срочно опросил всех свидетелей — Магду, Ван Хоффена, Казаратту, Панфилло… Каждый признается, что именно он опустил эту проклятую раму.
Мейден стоял, переводя взгляд с Манна на Ритвелда.
— Я еще буду говорить с каждым, — сказал он наконец, — с целью окончательного уточнения показаний. Идемте, Манн.
Внизу, перед домом, стояли три полицейские машины, у входа дежурили двое, еще двое — на углу, будто Мейден ожидал встретить ожесточенное сопротивление, бегство и, возможно, даже стрельбу на поражение.
— В какую машину садиться? — спросил Манн.
— В первую, — буркнул Мейден и добавил: — В доме два черных хода…
— А, — усмехнулся Манн. — Понятно.
На заднем сиденье уже расположился сержант, Манн оказался крепко зажатым между ним и старшим инспектором; в дороге молчали, мобильный телефон Мейден у Манна отобрал, держал в руке и время от времени посматривал на дисплей.
В управлении Мейден направился почему-то не в свой кабинет, а этажом выше, где располагались комнаты лаборатории судебно-медицинской экспертизы, он шел впереди, быстрым шагом, не оглядываясь, а замыкал группу все тот же сержант, оставшийся в коридоре, когда, открыв одну из дверей, старший инспектор пропустил задержанного вперед и вошел следом. Дверь закрылась с тихим шелестом.
Манн удивленно огляделся. Он ни разу не был на третьем этаже управления и мог лишь предполагать, что расположенные здесь лаборатории оснащены самым современным оборудованием, хотя основные тесты и исследования — в частности, патологоанатомические — проводились в другом месте, в Институте судебной медицины. Комната оказалась совершенно пустой, видимо, здесь недавно провели ремонт — на полу можно было увидеть следы не до конца оттертой краски. Стояли два стула, у стены — повернутая тыльной стороной картина в раме; окна, выходившие на улицу, были зашторены.
— Дайте руки, Манн, — сказал Мейден и снял с детектива наручники.
— Спасибо, — пробормотал Манн, разминая запястья.
— Не за что, — буркнул Мейден, сел на один из стульев, взглядом показал Манну на второй.
— Не хочу, чтобы нам мешали, — объяснил старший инспектор, когда Манн опустился на стул, сложил на коленях руки и поднял на визави вопросительный взгляд. — Ради всего святого, Манн, объясните, за каким чертом вы это сделали? Погубили карьеру, да и жизнь, можно сказать… Ради чего?
— Пока мы сюда ехали, — медленно проговорил Манн, — я пытался вспомнить, делал я это или нет. Веерке умер, и теперь фильм должен идти последовательно, кадр за кадром, в соответствии с моим, а не чьим-то еще, выбором. Окончательная раскадровка установилась, когда врачи зафиксировали смерть мозга и температура начала быстро снижаться. Энергия перестала выделяться…
— О чем вы, Манн? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Мейден. — Мы здесь вдвоем, я не веду протокол, просто хочу знать… для начала… Зачем вы это сделали, черт возьми?
— Он перетасовал кадры и не успел установить тот порядок, какой, возможно, хотел, — продолжал рассуждать Манн. — А может, вообще не хотел ничего, он был в коме, кадры менял непроизвольно, хаотически, случайный выбор эпизодов… Да, скорее всего, именно случайный… Ничего от Веерке не зависело, он не понимал… Наверняка существует природный механизм, который сводит кадры в систему… ту или иную… Вроде статистических законов или второго начала термодинамики… Однородные действия оказываются на одной ленте…
— Хватит! — рявкнул Мейден. — Не делайте из меня идиота, Манн! Не хотите по-человечески, пойдем вниз и поговорим, как я это обычно делаю.
— Извините, старший инспектор, — сказал Манн, у него не было желания ссориться, не было причин ссориться с этим человеком, не понимавшим произошедшего, но сделавшего все от него зависящее, чтобы это произошло. — Извините, я просто размышлял вслух…