— Мейден, вы можете говорить короче? — довольно грубо прервал Манн старшего инспектора. — Чьи это пальцы?
— Шанде позвонил мне — я ждал в кабинете — и сообщил имя. Он даже не потрудился сопоставить, просто назвал…
— А вы не поверили! Мейден, вы тянете время, потому что сами не верите себе. Это сделал Веерке?
— Да, черт вас побери! — крикнул старший инспектор и перестал наконец в сотый раз мерить комнату шагами. — Отпечатки пальцев принадлежат Густаву Веерке. Человеку, который действительно все время находился в палате. Человеку, который был убит. Человеку, лежавшему в коме. Встать он не мог. Он не смог бы повернуться, если бы даже пришел в себя, но в себя он не приходил.
— Ну вот, — с удовлетворением произнес Манн. — Теперь, старший инспектор, вы, надеюсь, сядете, перестанете курить — дым на меня плохо действует — и внимательно выслушаете мои бредни.
— Если вы скажете, Манн, что и раму себе на голову опустил Густав Веерке, то картина окажется полностью завершенной и такой же нелепой, как «Бешеные ласточки» вашего друга Ритвелда, выставленные в галерее Хоффена.
— «Ласточек» не видел, — покачал головой Манн, — а относительно Веерке, старший инспектор, вы совершенно правы, и я рад, что вы наконец пришли к верному заключению.
— Послушайте, — строго сказал Мейден, усевшись наконец на стул и положив обе руки Манну на колени, — давайте договоримся: Веерке не мог отключить аппаратуру, поскольку лежал в коме, и не мог опустить раму себе на голову, потому что это невозможно физически. Давайте будем исходить из того, что все было не так.
— Напротив, — сказал Манн, — давайте будем исходить из того, что все так и было. Пожалуйста, старший инспектор, вы меня выслушаете, наконец?
— Как и вы, я долго ничего не понимал. Как и вы, я путался в деталях и был уверен, что хотя бы один из свидетелей лжет, поскольку кто-то из них должен был попытаться убить Веерке. Скорее всего, лгал Панфилло, потому что был первым, кто вошел в комнату после ухода Кристины, а остальные говорили правду. Логично? Вроде бы да. Я так и думал вначале, что это сделал Панфилло, но и в рассказе Кристины сильно сомневался. Вы не знаете, старший инспектор, но, по словам Кристины, в ее квартире в последнее время происходили странные события — терялись очки, посреди комнаты возникала лужа воды, ниоткуда появлялся мышонок и кольцо, потерянное много лет назад совсем в другом месте… Можно было всему этому не верить — я и не верил до определенного времени, — но тогда почему нужно было верить тому, что рассказывала Кристина о вечере вторника? А если она сочиняла — то по какой причине? Не для того ли, чтобы все сочли ее сумасшедшей и, соответственно, иначе квалифицировали ее действия?
— Продолжайте, — сказал Мейден.
— Иногда полная нелогичность рассказа заставляет поверить в его правдивость… Потом я выслушал показания Марии Верден. И Казаратта внезапно заявил, что окна в квартире Веерке открываются наружу. И сам я… Это отдельная история, старший инспектор, — я был у Кристины, мы разговаривали, и вдруг я вспомнил… Знаете, как это бывает, когда возникает неожиданное воспоминание: яркая картинка, совершенно отчетливая, мелькнула на секунду-другую и пропала, но отпечаток остался, будто фотоизображение проявилось на сетчатке глаза. Я вспомнил, что пол в гостиной Кристины был дощатым, но я не бывал у Кристины прежде и не мог… Déjà vu. Типичное déjà vu, старший инспектор, и похоже, что оно возникало у каждого, кто имел какое-то отношение к этой истории. Воспоминание о том, чего не было. Ложная память не только у людей, но даже… Я получил факс, никем не посланный, но в нем были важные для дела сведения…
Мне пришла в голову мысль — неверная, как оказалось впоследствии, и я не стану ее вам излагать, — но она заставила меня заново расположить во времени показания свидетелей. Почему одни говорили, что окно в комнате было закрыто, а другие — что открыто? Тот, кто опустил раму на голову Веерке, мог — и скорее всего сделал это — поднять ее, чтобы положить тело на пол, иначе любой прохожий мог увидеть торчащую из окна третьего этажа голову человека и поднять тревогу, позвонить в «скорую», полицию… Значит, преступник оставил окно открытым, но почему Панфилло уверял, что окно было закрыто, когда он вошел; Кристина утверждала, что, когда уходила, окно было открыто, и Магда, появившаяся там после Панфилло, тоже говорила об открытом окне? Казаратта видел закрытое окно и твердо стоял на своем. Это невозможно — чтобы один свидетель опускал окно, следующий его поднимал, и каждый уверял, что вообще к окну не подходил, и получается, что врут все. И если так, то преступником мог быть любой из них, потому что мотив-то уж точно был у каждого!