— В общем, — продолжал Манн, раскачиваясь на стуле, — я окончательно запутался, и особенно меня раздражало то, что я не знал, чего сумели добиться вы, старший инспектор. Я понимал, что главную роль играют странные выверты памяти каждого из свидетелей. Но не представлял, как уложить все deja vu в общую мозаику, куда они укладываться не хотели.
— Оставьте стул в покое, — вмешался Мейден. — Сейчас вы его сломаете, это государственное имущество, между прочим.
— Извините… Если бы не Ритвелд, я, возможно, еще долго не смог бы сложить два и два. Все элементы пазла на самом деле были перед моими глазами — как и перед вашими, старший инспектор. Остановка была за малым: вспомнить другие дела, множество других дел, когда осуждали человека, так и не признавшегося в том, что он совершил преступление, или когда показания свидетелей противоречили друг другу и следствие так и не смогло сложить из них правильную мозаику, в результате дело не довели до суда, отправили в архив и забыли, и еще вспомнить случаи, когда человек признавался, правильно описывал и то, как было совершено преступление, и как он скрывался, но решительно не мог или не желал вспомнить, куда дел похищенное, а если вспоминал, то оказывалось, что сведения эти неверны, и вы были уверены, что подозреваемый лжет, а подозреваемый утверждал, что говорит правду и следователь применяет к нему недозволенные…
— Да! — крикнул Мейден и хлопнул обеими руками Манна по коленям. — Да, да и да! Сто раз! Двести раз! Это типично для любого расследования, каждый в полиции расскажет вам десятки таких историй. Я сам вам это говорил. И что? Какое все это имеет отношение к смерти господина Веерке?
— Прямое, — вздохнул Манн. — Я возился с этой мозаикой, как ребенок, который старается втиснуть элементы пазла туда, куда они никак не помещались, вместо того, чтобы перевернуть… Ритвелд напомнил мне о деле трехлетней давности — помните историю сгоревших картин?
— Дважды сгоревших, — кивнул Мейден. — Сначала сгорели подлинники, потом копии…
— Вообще-то было наоборот, — покачал головой Манн. — Сначала сгорели копии, а подлинники — потом. Неважно. Ритвелд рассказывал мне тогда, как, по его мнению, а точнее, по мнению некоторых современных философов, устроен мир. О том, что множество вселенных, подобных нашей, существуют так же реально, как эта комната, при виде которой у меня начинается депрессия.
— Помню, — сказал Мейден. — Три года назад Ритвелд носился с этой безумной идеей… Мы тогда с вами ее обсудили, верно? И решили, что куда проще все объяснить совпадениями, которых так много в жизни, что они просто не могут не проявлять себя каждую минуту и влиять на расследования самых элементарных преступлений. Вы согласились со мной, не так ли?
— Согласился… Чтобы не спорить. Впрочем, я забыл об этом разговоре и о Ритвелде не вспоминал, пока он не явился к Кристине. Тогда пазл сложился, и я понял, кто — единственный — мог совершить это преступление.
— Кто, черт возьми?
— Веерке, конечно! Старший инспектор, вспомните, наконец, слова из показаний Кристины, вам наверняка она говорила то же, что мне. Я пропустил мимо ушей, потому что возможных кандидатов в преступники оказалось более чем достаточно, и мотивы лежали передо мной как на тарелочке… Помните, Веерке сказал: «Я никому не нужен. Сдохну — никто не заплачет»?
— Да, — кивнул Мейден, — похожие слова действительно есть в протоколе. Я обратил на них внимание. Проблема в том, что совершить самоубийство Веерке не мог, вы это прекрасно знаете. Невозможно так вывернуть руки, чтобы…
— Да-да, — нетерпеливо сказал Манн. — Невозможно, если располагать элементы пазла так, чтобы все время находиться в пределах одной вселенной, одного мира, одной реальности.
— Элементы? Какие элементы?
— Есть такая теория… Будто времени на самом деле не существует, в природе нет движения от прошлого к будущему, от причин к следствиям. Вам кажется, что реально только настоящее, а произнесенного слова уже нет, как нет совершённого действия, они остались в прошлом, о них можно только помнить, да и то, если не страдаешь склерозом… И будущего нет тоже, оно еще не наступило, о нем можно мечтать, строить планы, к нему можно стремиться, и оно наступает каждое мгновение, становится реальным настоящим, и сразу — существующим только в нашей памяти прошлым. Так ведь, старший инспектор?