— Да! Да! Да! — Манн ставил эти «да», как точки в предложении, он забивал «да», как гвозди, он бросал «да» в Мейдена, чтобы тот поймал их и не отбрасывал, чтобы эти «да» пробили наконец барьер непонимания, потому что если не получится, если Мейден, подумав, а скорее, не думая, а оставшись на своей стабильной среднестатистической позиции образцового полицейского, скажет «нет», то ничего сделать уже будет невозможно, и обвинение в убийстве станет таким же неизбежным, как восход солнца по утрам, и у Манна не останется аргументов — свидетели надежно подтвердят, что отключить систему мог только он и никто, кроме него, и какая разница, что опустить окно на голову Веерке Манн не мог ни при каких обстоятельствах, обвинение в покушении на убийство ему не предъявят, поскольку будет другое, более тяжкое — убийство беззащитного. Мотив? О, за мотивом дело не станет: как вам, господин судья, мысль о том, что сыщик безумно влюбился в собственную клиентку, нет, господин судья, это не любовь с первого взгляда, подсудимый и свидетельница были знакомы, они познакомились три года назад, когда обвиняемый вел расследование по другому делу, они тогда могли сблизиться, свидетельница именно тогда привлекла его внимание, он думал о ней, искал встреч, и вот подвернулось дело Веерке, свидетельница обратилась к подсудимому за помощью, и страсть вспыхнула в его душе с необоримой силой, и что же подсудимый мог испытывать к объекту расследования, когда узнал, что женщина, которую он любил все эти годы, была, пока он о ней лишь мечтал, любовницей человека, покушение на которого он должен был расследовать, и легко представить, ваша честь, как возрастала его ненависть к этому человеку, а тут еще дали о себе знать странные, нелепые теории, которые роились у него в голове, и тогда единственным способом избавления он…
— Манн, что с вами? — монотонно повторял голос Мейдена. — Манн, вы меня слышите? Хотите, я вызову врача, вам определенно необходим…
— Не надо, — с трудом двигая языком, произнес Манн. Что это было? Будто кинолента его жизни начала прокручиваться с бешеной скоростью, а потом остановилась на случайном кадре и застыла… — Не надо, — повторил Манн. — Я в порядке. Просто пить очень хочется. В горле пересохло, и мысли путаются. Еще и вы курите…
— Конечно, — кивнул Мейден. — Сейчас.
Сигарету он тушить не стал, даже стул придвинул ближе, уселся прочно, надолго, его вполне устраивало, что Манн практически готов, сейчас возьмет и признается…
— Мы живем — и всегда жили, старший инспектор, — в мире, где невозможно истинное правосудие, — сказал Манн. Язык был тяжелым, как бревно, значит, нужно быть кратким. И убедительным, пока Мейден все еще склонен слушать, а не перебивать. — Мы обвиняем человека в убийстве на основании множества улик — прямых и косвенных, — а сам убийца не помнит ничего, и мы говорим: у него просто память отшибло. И приговариваем к смерти, и убиваем невиновного. А виновный все помнит, но улики против него оказались на другой ленте, в другом элементе мозаики… Сколько раз свидетели на предварительном расследовании вспоминали одно, а на суде — другое? Вспоминали честно, под присягой… Сколько дел вы лично закрыли, старший инспектор, из-за недостатка улик, или, наоборот, из-за того, что улик было слишком много и они противоречили друг другу…
— Говорите о своем деле, Манн, говорите о своем…
— Скажите, сколько было таких дел в вашей практике?
— Много, — пуская дым Манну в лицо, согласился Мейден. — Каждое третье. И что? Это объясняет ваше появление в больнице?
— Откуда отпечатки пальцев Веерке на тумблерах и рубильниках? Его, а не мои?
— Разрешимая задача, — усмехнулся Мейден. — Пластиковые рукавицы с нанесенными отпечатками.
— Где я мог взять отпечатки пальцев Веерке, чтобы изготовить…
— Вы спрашиваете меня? Извините, Манн, на этот вопрос вы сами должны мне ответить.
— Зачем мне нужно было?..
— Чтобы помочь Кристине Ван дер Мей, естественно. Она опустила окно на голову бывшего любовника, а вы поняли, что нет никакой возможности спасти ее от обвинения…
— И убил Веерке, надев перчатки с его отпечатками? Вы считаете меня идиотом, старший инспектор?
— Манн, вы рассуждаете о странном поведении свидетелей и обвиняемых. Я не считаю вас идиотом. Я считаю вас очень умным человеком. Вы так запутали следствие, что, если я не найду эти перчатки, любой судья вернет дело на доследование. На это вы и рассчитывали, верно? Где перчатки, Манн? Если вы их бросили в Амстель, укажите — в каком месте. Кто вам их изготовил? Адрес, имя. Где вы взяли отпечатки пальцев Веерке? Я буду повторять эти вопросы сто, двести раз, пока не получу ответа. У вас есть адвокат, Манн? Я позволю вам ему позвонить, когда вы мне скажете…