— Мейден, вы ничего не поняли из того, что я вам говорил?
— Я понял все, Манн. Это теории. Может, мироздание устроено именно так, как вы говорите. У каждого есть выбор, верно? Я выбираю тот мир, в котором живу. Мир, где у каждого явления есть причина и следствие. Прошлое и будущее. Если я соглашусь жить в вашем мире, Манн, мне придется бросить свою работу, потому что в вашем мире, Манн, в ней нет никакого смысла. Именно потому, Манн, что я все прекрасно понял, я не могу позволить себе согласиться с вашей интерпретацией. Потому что — вы правы — в вашем мозаичном мире правосудие невозможно. Расследование бессмысленно, потому что в половине случаев…
— В трети, — пробормотал Манн. — Вы сами сказали: в трети…
— В трети случаев улики указывают не на того, кто совершил преступление, а тот, кто его действительно совершил, ничего об этом не знает. Вы воображаете, Манн, что я добровольно, будучи в здравом уме, соглашусь жить в вашем мире?
— Вы в нем живете, — сказал Манн.
— Нет! В нем живете вы! Куда вы дели перчатки с отпечатками пальцев Веерке?
— Нет таких перчаток, Мейден, и вам это отлично известно.
— Кто их изготовил? Имя, адрес!
— А ведь на каком-то кадре в каком-то варианте мироздания, — задумчиво проговорил Манн, — наверно, действительно существует человек, сделавший…
— Имя! — бубнил Мейден. — Адрес!
У сигареты был вонючий запах, Мейден что-то подмешал в табак, невозможно дышать, как он сам не потерял сознание, вдыхая эту гадость? Манн закашлялся, кашлял долго, сухость в горле стала нестерпимой, пора заканчивать этот бессмысленный разговор, ничего Мейден не понял, а если понял, то не принял, каждый выбирает тот мир, который ему удобен; что сейчас делает Кристина, может, Ритвелд увел ее к себе, это даже лучше, чем если бы она осталась одна дома и ждала Манна, и не могла уснуть; сколько сейчас времени, кстати, наверно, уже больше полуночи, может, действительно признаться — да, зашел, да, перчатки, да, отключил к чертовой матери аппаратуру, потому что эта сволочь Веерке не должен жить, сколько человек желали ему смерти, не зря, и окно на его тупую башку опустила не Кристина, а тоже я, Тиль Манн, пишите, старший инспектор, у вас нет моего алиби на тот вечер, я ничего такого не помню, но память так ненадежна, мы помним отдельные моменты, а остальное заполняем собственной фантазией, так же, как по точкам-пунктирам восстанавливаем изображение на белом листе, а потом кажется, что так всегда и было…
— Имя! Адрес! Что вы делали во вторник вечером?
Веерке мертв, покончил с собой, нашел способ, негодяй, сложил пазл так, как ему хотелось, а может, это получилось инстинктивно, он был в коме, он не думал, он подсознательно тасовал кадры, элементы пазла; могло получиться совсем иначе, а если получилось именно так, то, видимо, существуют какие-то законы природы, какие-то виды сродства элементов пространства и времени, хорошо он меня подставил, если даже не сознавал этого…
— Имя! Откуда у вас отпечатки пальцев Веерке?
После того как Веерке умер, элементы перестали тасоваться произвольным образом… Или… Почему? Для Веерке, лежавшего в коме, не существовало ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, он соединял элементы, не думая, мешал времена, и потому свидетели так часто не могли вспомнить… Я должен вспомнить… Что?
Решение. Я его знаю. Его знал Веерке. Доказательство.
— Смотрите на меня! Где живет мастер, изготовивший перчатки?
Какие перчатки? Веерке все еще тасует колоду, перемешивает карты, соединяет по-своему элементы пазла, и нужно только понять… как можно понять инстинкты человека, которому доступно все мироздание…
— Вспомнил! — воскликнул Манн. Или не воскликнул — только прошептал. Или хотел прошептать, а на самом деле всего лишь подумал?
— Ну и отлично, — кивнул Мейден. — Что вы вспомнили, Манн? Имя, адрес?
— Сон, — сказал Манн, успокаиваясь. Он действительно расслабился, даже чуть не сполз со стула на пол, остался сидеть на краешке, очень неудобно, но Манн этого не чувствовал, ему стало хорошо, в голове возникла ослепительная ясность, ощущение, какое, должно быть, испытывают гении в минуты просветления, в те мгновения, когда озаряет, когда является вдохновение и заставляет создавать шедевры живописи и музыки, удивительные тексты и новые теории.