А Арсений смотрел на милое оживленное Варино лицо и думал, что, по всей видимости, теща в очередной раз сильно преувеличила. Варя, конечно, привязана к Андрею, но не настолько, чтобы пустить под откос свою собственную жизнь. А раз так, то его задача сильно упрощается. Но от того, насколько убедительно он сейчас объяснит ей истинное положение дел, будет зависеть ее безопасность и в том числе безопасность ее близких.
— Арсений, что же ты ничего мне не скажешь?..
— Варя, а ты действительно хочешь услышать правду?
— Да… конечно.
— Если говорить начистоту, то дела Андрея очень плохи. Не понимаю, как за такое короткое время у него развилась чахотка, но все признаки налицо: помимо прогрессирующего разрушения легких, произошли глубокие изменения обмена веществ в организме, которые привели к сильнейшему истощению. За два месяца он похудел на двадцать килограммов. При таких темпах он вряд ли доживет до зимы. — Арсений замолчал, потому что его встревожило выражение Вариного лица. Вернее, отсутствие выражения на лице. Как будто Варю выдернули из розетки и отключили все чувства. — Варя, ты же сказала, что хочешь услышать правду, разве не так? Что с тобой?
— Ничего, я слушаю. — Варя посмотрела на Арсения. Она все поняла. Можно было не умничать, а сказать два слова. Андрей умирает.
— Такая скоротечная форма туберкулеза очень плохо поддается лечению и встречается в основном в тюрьмах. Удивительно, где Андрей мог подхватить ее?
— Что же, ничего нельзя сделать?
— Можно… Изменить схему медикаментозного лечения, может быть, попробовать оперативное вмешательство. В любом случае начать с того, что перевести его в хорошую клинику. — Арсений открыл дипломат и достал оттуда вдвое сложенный листок со штампом НИИ пульмонологии. — Вот, здесь написано все, что нужно сделать.
Варя взяла листок и встала.
— Хочешь совет? Отдай заключение его отцу и перестань встречаться с Андреем. Пойми, это очень опасно для твоего здоровья. Нельзя уповать на наше здравоохранение, ты же видишь, в какой упадок пришла вся система санитарной профилактики. Если ты сама не позаботишься о себе, то…
— Спасибо, Арсений, я все поняла.
— Тебя подвезти?
— Нет, не нужно, я пройдусь.
Казалось, нет ничего проще, чем встретиться с отцом Андрея и поговорить с ним о самочувствии сына, но Варе в течение нескольких дней не удалось даже дозвониться до него по телефону. Его постоянно не было дома. Она оставила ему сообщение на автоответчике и позвонила Марьяне. Они договорились встретиться в фирменной кондитерской, на Большом.
Сестра Андрея оказалась совершенно на него не похожей. Он — голубоглазый блондин, она — брюнетка с копной кудрявых волос, карими глазами и пухлыми губами.
— Я — Марьяна, — сказала она, улыбаясь.
Варя автоматически ответила на ее улыбку и сразу начала о деле.
— Состояние Андрея не улучшается, его на днях осматривал профессор. — Она подробно передала разговор с Арсением, и по реакции Марьяны на ее слова ей показалось, что она тоже всерьез встревожена болезнью брата. — Нужны деньги, чтобы перевести его в хорошую клинику и изменить схему лечения. Обычные лекарства ему не помогают, а новые безумно дорогие.
— А Андрей знает о нашей встрече?
— Какое это имеет значение?
— Значит, не знает. А если бы узнал, то не был бы в восторге. Понимаешь, когда нам с Андреем исполнилось восемнадцать, отец перестал решать наши проблемы. Он считает, что мы должны самостоятельно пробиться в жизни. Доказать, что мы чего-то стоим. Мы никогда не просим у него денег. У нас была договоренность. И мы с Андреем стараемся соблюдать ее неукоснительно. По-моему, это справедливо. Мы стали взрослыми, отец обеспечил нас: купил по квартире и по машине, дал стартовый капитал. Мы не должны грузить его своими делами, он очень занятый человек.
— Каждый сам за себя?
— Примерно так.
— А если Андрей умрет?
— К чему сгущать краски? Насколько я знаю, сейчас от туберкулеза не умирают. Важно, чтобы Андрей сам захотел поправиться. Ты уверена, что он принимает лекарства? В детстве мама не могла заставить его делать это, и он потихоньку от нее спускал таблетки в унитаз. Думаю, сейчас ничего не изменилось.
Варя, простившись с Марьяной, вышла из кондитерской. Что-то за эти полчаса в ней умерло безвозвратно. И, взглянув на нее, вряд ли кому-то пришло бы в голову сказать, что эта милая девочка витает в облаках. Да и назвать ее милой девочкой сейчас можно было с большой натяжкой. На улицу вышла усталая двадцативосьмилетняя женщина.