— Продолжайте.
— Нужно иметь близкого человека и о нем заботиться, тогда вся наша возня приобретает хоть какой-то смысл.
— Так в чем же дело?
— Все не так просто.
— Не поверю, что у вас могут быть проблемы с женщинами.
Митя посмотрел на Лизавету Юрьевну и интуитивно сделал правильный ход:
— Важно не завоевать, а удержать…
— Верно…
А через час задушевной беседы Митя уже знал историю Лизиного детства. И про аскетическую, не терпящую никаких компромиссов маму, и про слабости любимого отца. Лизе нравилось анализировать свою жизнь и искать причины, повлиявшие на формирование ее характера и сделавшие ее такой, какая она есть. А перед малознакомым, но проявляющим к ней явный интерес молодым человеком это было особенно увлекательно.
Юрий Алексеевич в три часа дня остановил свою машину на обочине Лиговского проспекта, прошел через обшарпанный двор и, прежде чем открыть дверь в подъезд наполовину развалившегося дома, огляделся по сторонам. Дом шел на капитальный ремонт, и большая часть соседей из него уже выехала. Во дворе не было ни души. Он вошел в подъезд и стал осторожно подниматься по лестнице. На площадке второго этажа он остановился и еще раз огляделся. Никого. Позвонил условным сигналом. Один долгий и два коротких звонка. И когда к дверям подошли, едва сдерживая нетерпение, проговорил:
— Открой, Ингуша, это я.
Через час, когда его машина отъезжала от Лиговского проспекта, это уже был совсем другой человек. Спокойный, уверенный в себе и своем деле.
Николай Александрович Карпов, через четыре месяца после смерти жены, веселый и довольный возвращался из Парижа с молодой любовницей.
Митя наблюдал их трогательное прощание в аэропорте. Николаша Карпов и в пятьдесят лет был мужчина хоть куда. Его длинноногая малышка вся светилась от счастья, когда он заботливо подсаживал ее в такси. Они уезжали из аэропорта отдельно. Значит, все-таки конспирация. Значит, все-таки побаивается Николаша общественного мнения и на своей машине открыто любимую пока еще не возит.
Но когда он подходил к своему «Лексусу», Митя, увидев выражение его лица, всерьез усомнился в том, что Николай Александрович действительно счастлив и доволен своей жизнью.
Поздно вечером Варя сидела рядом с Дмитрием в машине. Прошло семь дней с того момента, как он взялся за ее дело.
— Варя, мне нужно осмотреть квартиры, где живут Андрей и его сестра Марьяна.
— Я даже не знаю… Ведь Андрея теперь не отпускают из больницы, а Марьяна…
— Варя, мне не желательно присутствие Андрея и Марьяны. Вы меня понимаете? Может быть, у вас есть хотя бы ключ от квартиры Андрея?
— Но разве это можно?
— Нет, это нельзя. Но, я убежден, что вам грозит реальная опасность. Поэтому стоит рискнуть. Так что решайте.
— А что я скажу Андрею?
— Если я ничего не найду, то вам ничего и не придется ему говорить.
— А вдруг он заметит?
— Не заметит.
Варя некоторое время посидела в раздумье, потом достала из сумочки связку ключей и, отцепив один, протянула его Дмитрию:
— Вот. От квартиры Андрея.
— Отлично. Это существенно упростит дело.
— И еще… Мне кажется, что ключ от квартиры Марьяны, лежит у Андрея в верхнем ящике секретера, в пластиковой коробочке с документами, там же — ключи от квартиры родителей.
— Спасибо.
А еще через три дня Варя встретилась с Дмитрием, чтобы отдать ему оставшуюся часть гонорара. Он выполнил все, о чем его просили: узнал, кто прислал Варе конфеты на именины, и мотив, и улики, изобличающие преступника.
А на прощание сказал:
— Будьте осторожны.
Варя удивилась:
— Но что же мне теперь делать со всем этим?
— Решайте сами. Но имейте в виду, что возбудить уголовное дело вам будет весьма проблематично.
Варя с сумочкой, полной неопровержимых доказательств, приехала к Андрею в больницу. Все, что она делала в последнее время, она делала исключительно для него. Так о чем же думать? Он должен первым обо всем узнать и решить, как им быть дальше.
У Андрея в палате оказалась Марьяна. И хотя Варе при ней было мучительно неловко, но она все же собралась дождаться ее ухода.
Наконец Марьяна вспорхнула со стула и, послав Андрею воздушный поцелуй, проговорила: