Ричи внимательно изучил сооружение и вернул бинокль мне. Я приник глазами к окулярам.
На высоких стеблях сиреневых зонтиков, соединенных цветущими маленькими лианами, располагались полупрозрачные шары и купола, похожие на гигантские осиные гнезда. Вместе они образовывали сложную трехмерную систему, напоминающую маленький, висящий в воздухе город. Чуть поодаль справа и слева виднелись другие похожие постройки, а когда ветерок сорвал с болота еще один слой тумана, я различил длинную цепь подвесных городов, уходящую во влажное марево. Вокруг воздушных домиков радужными тучами вились комары.
Я молча передал бинокль Франсуа. Тот несколько минут смотрел, потом повернулся к нам. Комар осторожно устроился на его голом плече. В сером брюшке — еще просвечивали остатки вчерашнего угощения.
Меня передернуло. Все происходящее не вызывало сомнений. Эти маленькие твари построили себе на болоте воздушное хрупкое жилье. Они сумели каким-то образом вывести (или сохранить от вымирания?) бесшерстных животных, служивших им источником ПИЩИ, сумели отпугнуть от болот хищников, для которых бестолковые неповоротливые «свиньи» стали бы желанной добычей, и птиц, которые были бы явно не прочь попробовать на вкус самих комаров. Они увидели разум в нас, таких непохожих, несравнимо далеких, огромных, опасных, и нашли способ заявить о себе. Они, а не мы преодолели почти все преграды в нашей первой встрече. На нашу долю осталась одна: удерживать от удара ладонь, когда на твое плечо усядется брат по разуму — пищащий, многоногий, с острым, хищно нацеленным хоботком.
Василий ВОРОН
ДРУГИЕ ДВЕРИ
повесть
Слушай свое сердце.
Ему внятно все на свете,
ибо оно сродни Душе Мира
и когда-нибудь вернется в нее.
Просите, и дано будет вам;
ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;
Ибо всякий просящий получает,
и ищущий находит, и стучащему отворят.
1
Где-то за окном громко каркнула ворона. Я понял, что спать больше не хочу, и стал настороженно прислушиваться к тому, что происходило в моем организме. Меня уже не мутило, но я боялся, что это лишь временное затишье, и продолжал неподвижно лежать.
Снова каркнула ворона и, судя по звукам, спланировала прямо на крышу — по кровельному железу глухо заскрежетали ее когтистые лапы.
Дернуло же меня отведать вчера на улице этих дурацких пирожков неизвестно с чем. И ведь есть не хотелось, да подумалось: чем могут накормить в столовой военного гарнизона? Вот и решил закусить чем-нибудь, упреждая уставное хлебосольство. Конечно, кулинарных изысков в полку не было, но я остался доволен. А когда начались подозрительные завихрения в животе, сразу вспомнилась вертлявая уличная продавщица и ее «пирожки горячие». Сам виноват. Вот и отмокай тут.
Не до такой уж степени мне было плохо вчера, но лейтенант, будучи приставленным ко мне командиром полка в качестве экскурсовода-провожатого, тревожно оглядев меня спустя три часа после тех пирожков и словно бы услышав, как грозно бурчит у меня в животе, сказал:
— А ну ее, эту гостиницу. Отвезу-ка я вас в наш госпиталь.
Заметив на моем болезненно бледном лице гримасу протеста, он добавил:
— Да бросьте вы. У нас там не хуже, чем в гостинице. Вас наверняка в инфекционное отделение определят, а там сейчас пусто, один только зам по тылу прохлаждается: опять чем-то отравился.
Мне становилось хуже, и я махнул рукой — делайте, мол, что хотите.
Сразу по прибытии в госпиталь меня наконец вывернуло. Мне сразу стало легче, и я заснул в пустой палате на пять коек.
И теперь я лежал щекой на подушке, затянутой белой казенной наволочкой с бледным штампом «инф. отд.», вспоминал это все, и мне было стыдно. Приехал из района корреспондент и нате вам — заблевал всю округу. Позорище…
Ворона со скрежетом расхаживала по железной крыше, а на меня с новой силой навалилась тоска, не отпускавшая вот уже долгое время.
Скоро сорок дней, как погиб лучший друг Лешка, с которым вместе протирали штаны еще в школе, а потом и учились в одном институте, правда, на разных факультетах. Я знал, что непременно должен быть на поминках, но совершенно не представлял, как мне это перенести. Мне больно и страшно было снова заглянуть в черные глаза Дины, и я не знал, что ей скажу, а ведь сказать что-то будет нужно. Никто не был виноват в случайной и потому нелепой смерти Лешки, но я все равно почему-то чувствовал себя в ответе за его гибель. Я и в глухомань эту командировочную напросился, лишь надеясь на то, что задержусь здесь, закручусь и не попаду на сороковины, хотя надежда на это была очень мала: литературный очерк про мирные будни позабытого Богом военного гарнизона не предвещал никаких задержек.