Оживляя невеликий прямоугольник территории, кое-где росли ухоженные яблоневые и вишневые деревья. Где-то не слишком далеко, скрываемое деревьями и кустами шиповника, пролегало шоссе, дающее о себе знать шумом изредка проходивших по нему машин — госпиталь стоял на окраине городишка.
Я докурил сигарету, растерзал окурок о камень, на котором сидел, и зашвырнул куда-то за забор. Веселее на душе не становилось. Уже сегодня, скорее всего, я покину это унылое место, стану изучать быт офицеров и солдат, сопровождаемый для порядка уже знакомым мне лейтенантом, и через неделю очерк будет тоскливо читать Самсоныч. Пуская дым своего неизменного чудовищного «Беломора» прямо в тощую стопочку листов он, прищурившись, хитро посмотрит на меня поверх огромных своих очков и, конечно, скажет:
— Скучно, Андрюша. Очень скучно.
— Что скучно, Марк Самсонович?
— Живем скучно, Андрюша. — И, поглядев воровато на закрытую дверь, добавит, доверительно понижая голос: — Фигней занимаемся…
И, бросив на стол мои машинописные листы и размашисто расписываясь прямо поверх текста, зычно рявкнет:
— В набор!
2
Прямо надо мной каркнула ворона. Я поднял голову, пытаясь разглядеть ее в ветках яблони, которая росла неподалеку. Блуждая взглядом среди листвы, я почувствовал, что у меня закружилась голова. Только этого еще не хватало. Вставать с камня совсем не хотелось, и я поерзал на нем, устраиваясь поудобнее. Вдобавок к головокружению, тело начала заполнять, словно вода пустую бочку, неприятная слабость. Вот и продолжение вчерашних пирожков, а я уж было, собрался перебираться отсюда в гостиницу…
Ворона внимательно разглядывала меня, сидя на ветке. Может быть, именно она разбудила меня сегодня?
Тут я почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав, и обернулся. Рядом со мной стоял человек неопределенного возраста в серой выцветшей спецовке с множеством карманов и таких же штанах. У него были длинные полуседые волосы, собранные сзади в хвост, а двухдневная щетина подчеркивала впалые щеки.
— Нельзя! — сказал человек, тревожно глядя на меня.
— Что нельзя? — Я попытался освободиться от его крепкой хватки, но в следующую же секунду мне пришлось вскочить, потому что человек так сильно потянул меня за рукав, что иначе я бы просто упал. Ошарашенный таким напором, я последовал за настырным чудаком, который доволок меня до курилки и, ловко толкнув, заставил сесть на скамью.
— Нельзя! — повторил он, строго глядя мне в глаза, и показал пальцем в сторону валуна. Я так и не понял, что же было нельзя — то ли сидеть на камне, то ли курить в неположенном месте (наверное, он все видел, хотя мне казалось, что поблизости никого не было).
— Почему нельзя? — спросил я его снова, но чудак уже повернулся ко мне спиной и пошел к сарайчику. Скорее всего, он и появился именно оттуда — дверь домика была распахнута, а рядом стояла прислоненная к дощатой стене метла. Человек дошел до двери, плотно прикрыл ее, подхватил метлу и зашагал к калитке. Дворник, определил я, чувствуя, как меня захлестывает запоздавшая из-за стремительности произошедшего волна недовольства и неприязни к нему, а он, проходя мимо, взглянул на меня как-то ласково и виновато, как на ребенка, которого ему пришлось наказать за дело, и, смешно погрозив пальцем, повторил, как бы уже просительно:
— Нельзя.
— Чудило… — пробормотал я растерянно, разглаживая смятый рукав своей джинсовки ладонью, с удивлением отмечая, что волна гнева к этому человеку удивительным образом исчезла. Дворник аккуратно затворил за собой калитку и пропал. Снова захотелось курить, но голова еще кружилась, и я решил «отравиться» в другой раз. С яблони грузно сорвалась ворона и, каркнув для порядка, захлопала крыльями куда-то в сторону.