— Да раньше-то Машкой была. А аккурат месяц назад я забор наш покрасила, а мой-то алкоголик нажрался в тот же день да у забора завалился, а Зебру, значит, к самому забору притер. Он лежит, ему хоть бы хны, а она орет… Подкрашивать потом пришлось.
— Кого — козу? — хохотал Игнатий Савельевич.
— Зачем козу? Забор… Сиди тут, грымза! Пойду я, Игнатий Савельич, поработаю, что ли…
И Ульяна быстро покатилась к крыльцу отделения. У забора осталась коза, уже пощипывавшая скудную травку неподалеку от валуна.
Игнатий Савельевич поднялся:
— Ну, пойду и я поработаю. Отдыхайте, Андрей. Еще увидимся.
Я остался созерцать Зебру. Солнце добралось уже до курилки и в куртке стало жарко. Я вяло стянул ее с себя и положил рядом. Было скучно. Голова все еще кружилась, и я решил пойти в палату и прилечь, надеясь, что смогу забыться сном.
Проходя по коридору мимо неплотно прикрытой двери с табличкой «заведующий отделением», я услышал сиплый бас обладателя красного халата:
— Да что же это такое, Игнатий Савельевич?! Неужели другой еды нет? Сколько же можно эту дрянь жрать?
— Ничего не поделаешь, Василий Ильич, придется потерпеть…
3
Я добрел до своей палаты и лег на койку. Пролежал впустую полчаса, и стало ясно, что уснуть не удастся. А тоска все давила, и не было от нее спасения. Я гнал от себя мысли о предстоящей работе, но знал, что работать все-таки придется.
Прав Самсоныч. Фигней занимаемся. Зачем писать то, что все равно никому не нужно? Просто ради того, чтобы заполнить ровными рядами строчек листы журнала? А потом эти журналы — те из немногих, что будут куплены, отволокут в пункт вторсырья для последующей переработки. Бумагу будто бы экономим, а бережем ли само СЛОВО? Для чего бросаем его в пустоту?
Или, может быть, все дело в том, КАК писать? Вдруг и здесь, в захолустном городишке с его военным гарнизоном, найдется что сказать людям стоящего?
Я перевернулся на спину и стал смотреть в потолок.
Что же я есть на самом деле?
Отец мой был геологом. Почти не вылезал из экспедиций, появлялся дома лишь изредка и снова уходил в Сибирь, в тайгу. Я обожал, когда он находился дома, это был настоящий праздник.
У ребят из моего двора и из школы отцы тоже бывали в командировках (слово для меня чужое, я привык к слову «экспедиция»). Из этих командировок они привозили своим сыновьям подарки — от игрушек до действительно полезных вещей. Я тоже ждал от отца подарков, но подарки эти были совсем иного рода. Он привозил из вечных своих экспедиций рассказы. И рассказы эти были не только описанием всевозможных случаев, приключавшихся с ним и его товарищами, но также байки охотников, егерей и просто жителей таежных деревень, с многими из которых отец был знаком и дружил. Рассказывал отец мастерски, я мог слушать его бесконечно долго, забыв обо всем на свете. Когда отец бывал дома, к нему постоянно заходили в гости его друзья-геологи, а были и те самые таежные охотники, правда, случалось это реже. От людей этих так и веяло какой-то мощью, спокойствием и надежностью. Казалось, что, окажись ты с этим человеком где угодно и в самых немыслимых условиях, никакая беда не будет страшна.
Допоздна засиживались они на нашей маленькой кухне или в родительской комнате, курили и делились нескончаемыми историями из сибирской их жизни — далекой и такой интересной. Я, сколько мог, сидел с ними, норовя задержаться подольше, но мать гнала меня в постель, и никакие мои уговоры не помогали. Глотая слезы, я шел в свою кровать, лежал, как сейчас, глядя в потолок, на котором, дразня меня, висела клинышком полоска света из соседней, запретной теперь комнаты. Я дожидался, когда обо мне забывали, припадал ухом к двери, недалеко от которой стояла моя кровать, и жадно ловил голоса.
Случалось, наутро, стремглав вернувшись из школы, я приставал к отцу, требуя рассказать то, что говорил прошлой ночью дядя Прохор. Отец смеялся и никогда не отказывал мне.
Память у меня была хорошая и, стремясь поделиться со своими друзьями услышанными диковинами, я пересказывал эти байки. Но в моих устах они почему-то теряли свой блеск и остроту, друзья начинали скучать, и я смущенно замолкал.
Однажды в школе, на уроке литературы, нас заставили писать сочинение по «Грозе» Островского. Читал я всегда охотно и помногу, и с «Грозой» был знаком, но образ Катерины меня не слишком интересовал и я, недолго думая, перенес на разлинованные ученические листы одну из баек, что услышал от отца накануне. На бумаге это оказалось куда более гармонично склеенным между собой, откуда-то находились нужные и удивительно точные слова и выражения — и это при том, что я не стремился передать услышанную историю дословно, а излагал ее своими словами.