В конце урока я положил исписанные листки в общую стопку на учительском столе и, предчувствуя недоброе, стал ждать.
Роза Сергеевна устроила скандал. Я был заклеймен как «выдумщик» и «самодур», а когда, пытаясь защищаться, сказал, что все написанное мной — правда, а Катерину, как луч света в темном царстве, мне просто жаль, но писать об этом мне не хочется, Роза Сергеевна подскочила ко мне, выволокла из-за парты и отбуксировала к директору в кабинет, не забыв прихватить и мое несчастное сочинение.
Дмитрий Романович внимательно выслушал разгоряченную Розу Сергеевну и, сделав строгое лицо, попросил оставить нас наедине. Роза Сергеевна удалилась с чувством исполненного долга. Когда за ней закрылась дверь, Дмитрий Романович испытующе взглянул на меня и принялся читать злосчастное сочинение. Я терпеливо ждал продолжения бури. Когда директор дочитал до конца, его лицо выплыло из-за моих исписанных листков, как солнце из-за туч, и напускной суровости на нем уже не было. Он как-то растерянно на меня посмотрел, хмыкнул и негромко сказал:
— А ты пиши, брат. Пиши и никого не слушай.
И, убирая куда-то к себе в стол тоненькие листки моего сочинения, хитро подмигнул мне и добавил:
— Только на уроках с этим погоди. Не то еще не такая «гроза» разразится.
С тех пор, встречаясь с ним в школьных коридорах, мы неизменно здоровались, как добрые знакомые.
Его совету я последовал, только оказавшись в институте. Вспоминал байки отца и его друзей, продумывал стиль и структуру каждого, иногда что-то добавлял от себя, что-то убирал и потихоньку переносил на бумагу. Это стало своего рода хобби, будто я собирал какую-то коллекцию. Отец мой к тому времени уже не лазал по Сибири, но память моя хранила достаточное количество услышанных мною ранее историй, и новых вливаний как-то не требовалось.
Сначала мне и в голову не приходило показывать свой труд кому-нибудь. Не знал о нем даже друг Леша. Остались позади годы учебы в институте, мы разлетелись кто куда, Леша стал работать мелким редактором в какой-то областной газетенке. Редко мы встречались, выпивали, вспоминали безоблачные школьные годы, веселое студенчество, смеялись и грустили, и вновь разъезжались в разные стороны.
Попав в редакцию журнала и отрабатывая свой хлеб, я писал требуемое, словно сочинение по какой-нибудь «грозе», сдавал Самсонычу и всегда волновался, что расстрою его не на шутку. Но Самсоныч ворчал что-нибудь обычное, в своем философско-унылом духе, и в конце, как правило, выдавал одно и то же: «В набор!»
Иногда я задумывался, не пора ли попытаться сделать что-то настоящее, и вспоминал об уже готовых рассказах. Я с сомнением листал их, мне казалось, что все это несерьезно, словно детская возня в песочнице, и снова убирал на антресоли. Один рассказ, правда, я все-таки попробовал послать в несколько толстых журналов, но ответом мне была тишина. Я разуверился в них окончательно, они перестали быть мне интересными, а темы, за которую стоило бы взяться, как-то не находилось, и я возвращался в привычную, давно укатанную колею.
И вот однажды мы вновь встретились с Лешкой у меня дома, захмелели до известной степени и разговорились «за жизнь», желая немедленно разобраться в смысле этого загадочного и малоизученного явления. Спор разгорелся не на шутку, и Леша почти слово в слово повторил традиционное резюме моего Самсоныча и, тыча в меня пальцем, как красноармеец с плаката, грозно вопросил:
— Писать надо, Андрюха, и писать не для редакций и не для того, чтобы что-то доказать Розе Сергеевне, а для себя, в стол, в его величество Стол! Потому что лишь туда и стоит писать; ведь стол не выдаст гонорар и не посулит славу. Потому что в этом столе на самом деле оказываешься ты сам, как есть, не за кнут и не за пряник! И когда отлежится хорошенько в столе то, что ты туда накатал, да покроется благородной пылью, вот тогда это можно будет достать и отнести в редакцию, и в конечном итоге — людям.
Я вспыхнул, полез на антресоли и вытащил оттуда все свои «таежные рассказы». Лешка обалдело умолк, поворошил листы и погрузился в чтение.
Он читал всю ночь, а я сидел в углу, и мы курили почти не переставая. Время от времени он смотрел на меня восхищенными глазами, бормотал: «Вот дурак, еловая голова… Что же ты молчал?..» — и снова углублялся в чтение.
Под утро, моргая покрасневшими усталыми глазами, Лешка выпросил у меня несколько непрочитанных рассказов и уволок с собой. Через три недели его не стало.