Через какое-то время все это мне порядком надоело, я махнул на поиски рукой, отдавшись силе общего потока, который сам нес меня, не давая утонуть, и освобождая от необходимости грести и править в какую-либо сторону. Я привык к скуке, это поначалу пугало меня, но и к этому я тоже стал привыкать.
Я вздохнул, возвращаясь из грустных воспоминаний к невеселой действительности, и занялся вторым стаканом чая.
Заскрипели половицы в прихожей, и в столовую вошел Сафьянов, но на этот раз он был не в своем жутком красном халате, а в накинутом поверх опять-таки спортивного костюма старом военном бушлате, который был ему явно мал. Настороженно покосившись в сторону тонкой перегородки, скрывавшей персонал столовой и из-за которой доносился бодрый грохот посуды, он быстро направился к офицерским столикам, прямо к тем двоим посетителям, что негромко о чем-то переговаривались. Они его заметили, и один из них, с аккуратными усами, иронично произнес:
— Майор Сафьянов! Вам же сюда, насколько нам известно, хода нет. Что стряслось?
Сафьянов воровато оглянулся, скользнув взглядом по мне, и, грузно придавив хлипкий стул, обратился к собеседнику усача — седеющему офицеру с изрытым оспинами лицом:
— Выручай, Михалыч. Жрать охота — спасу нет. Я от тамошней каши скоро на стену полезу.
Михалыч гостеприимно распахнул над столиком руки:
— Что ж, отведай с нашего стола, мы люди не жадные.
Я заметил, как он незаметно подмигнул своему сотрапезнику, и тот осторожно наклонил голову, пряча в своих усах улыбку.
— Не валяй дурака, Михалыч, — сдерживаясь, продолжал Сафьянов. — Сам же вчера рассказывал, что тебе из дому жена ветчинки принесла. Поделился бы, что ли?
И он покосился на фанерную перегородку, за которой по-прежнему слышался грохот посуды и женские голоса.
— Ох, Василий Ильич, — погрозил Михалыч пальцем, — заставляешь меня грех надушу принимать. Я-то, конечно, дам тебе ветчинки, не жалко, да не обратилась бы она для тебя отравой пострашней цианида.
— Да ладно тебе, Михалыч! Я уж и выписался почти. Савельич зверствует, все на каше держит. Я-то себя знаю…
— Ой ли, — с улыбкой покачал головой Михалыч. — Ну хорошо, что с тебя взять…
— Кроме анализов, — тихо вставил, не выдержав, усач.
— Не твое собачье дело, Кравец! — рявкнул Сафьянов так, что на кухне за перегородкой что-то отчетливо и тяжело загромыхало. — За своим геморроем лучше последи.
Усатый, как ни странно, не обиделся.
— Мой геморрой хоть в глаза не бросается, а вот из твоего жира не одну свечку богу чревоугодия, если таковой имеется, скатать можно, — спокойно ответил он и отхлебнул из стакана. Сафьянов сверкнул на Кравца глазами и всем корпусом повернулся к Михалычу, отчего несчастный стул жутко крякнул под ним.
— Михалыч, я тебя на улице подожду, — сказал он и поднялся из-за стола. Из кухни вышла уже знакомая мне женщина и, заметив спешащего Сафьянова, развела руками:
— Василий Ильич, вы то что тут делаете?
— К приятелю… Дела… — пробормотал на ходу тот и спешно скрылся за дверью.
Михалыч вздохнул и сказал усатому Кравцу:
— Валера, никогда не шути с дураками. Особенно старшими по званию. Они все воспринимают очень серьезно. И шутя могут испортить тебе жизнь. Он все-таки зам по тылу.
Усатый покивал головой, и они больше не разговаривали.
5
Я сидел на скамеечке в курилке инфекционного отделения. Желудок мирно бурчал после сушек с чаем и не думал расстраиваться.
Тоска меня потихоньку отпустила, и я наслаждался полным отсутствием каких бы то ни было мыслей у себя в голове. Редко такое удавалось, и в эти моменты я чувствовал порой какую-то умиротворенность и покой в душе. Становилось удивительно легко, и окружающая действительность начинала восприниматься как-то по-другому, с неким ожиданием неизвестно чего, но мозги, желая немедленно разобраться с непонятным явлением, включались, и это ощущение улетало, словно испуганная птица.
Зебра по-собачьи лежала у самого валуна и будто бы дремала. Мне-то казалось, что козы днем всегда на ногах и только тем и занимаются, что щиплют траву. Трава, хоть и скудная, вокруг росла, но Зебра и не думала ею заниматься. Выходило, что и у коз случались разгрузочные дни.
«Ка-а-арр», — громко и отчетливо сказало небо, и на дорожку посреди пустого двора спланировала ворона. Наверно, это снова была та ворона, что разбудила меня утром. Значит, где-то рядом находилось ее гнездо, или что там у них имеется для проживания. Ртутно мигая в мою сторону глазом, она стала неторопливо прогуливаться неподалеку.