Из-за барака инфекционного отделения показался дворник. На полпути к своему сарайчику он неожиданно развернулся, заставив ворону взмыть в небо, приблизился к козе, ухватил ее за веревочную петлю на шее и, нисколько не церемонясь, отволок, как мешок с картошкой, подальше от камня, насколько позволила привязь. Зебра вяло мекнула, неуклюже поднялась на ноги, вертя головой и словно бы не понимая, что произошло. А дворник уже шел к своему домику, даже не поглядев в мою сторону.
Тут распахнулась калитка, и на дорожке появился Сафьянов. Увидев удаляющегося дворника, он окликнул его:
— Нолич!
Дворник обернулся. Сафьянов остановился и начал неловко стаскивать с себя бушлат, отчего стало ясно, что он прячет за пазухой небольшой сверток. Освободившись наконец от бушлата и обливаясь потом, он швырнул его в сторону дворника и двинулся к крыльцу отделения, явно желая, чтобы сверток не бросался в глаза. Дворник подошел к валяющемуся на траве бушлату, невозмутимо поднял его и понес к своему домику.
Мне недолго пришлось оставаться одному. Вскоре на крыльце появился Игнатий Савельевич с утренней медсестрой. Девушка прижимала к груди серую папку.
— Только не забудь формуляры, Катюша, — сказал Игнатий Савельевич.
Сестричка кивнула и потрусила по дорожке к калитке. Доктор направился ко мне.
— Как чай? — добродушно осведомился он, усаживаясь рядом.
— Спасибо, хорошо.
— И как к этому отнесся ваш желудок?
— Кажется, он не обиделся.
— Вот и славно.
Воцарилось молчание. Неподалеку обалдело стояла коза, мотая головой, где-то на дереве возилась ворона. На небе во всю синь жарило солнце, и от зноя спасал энергичный свежий ветерок.
Я достал сигареты и протянул пачку доктору. Он отрицательно покачал головой:
— Благодарю, пытаюсь бросить.
Из сарайчика вышел дворник. В одной руке он нес какой-то садовый инструмент — помесь маленьких грабель с ручной мотыгой, а в другой полотняный мешок с каким-то содержимым. Он прошел мимо, будто нас и не было, и скрылся за калиткой. Игнатий Савельевич нарушил молчание:
— Клумбу видели у столовой?
Я кивнул.
— Нолича работа. Он у нас и садовник, и дворник, и плотник. Словом, и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Я стряхнул пепел и спросил:
— А почему Нолич? Что за странное имя?
Игнатий Савельевич взглянул на меня пристально, будто бы испытующе, помолчал и ответил:
— Это целая история.
— Я мастер истории слушать.
Доктор невесело усмехнулся:
— Но, боюсь, что я не мастер их рассказывать. Мда… Нуда ладно. Только прошу вас, Андрей, не надо об этом писать. Обещаете?
Я кивнул.
— Здесь никто не помнит его имени. Доподлинно известно лишь, что по отчеству он Арнольдович. Появился он полтора года назад. У нас в госпитале есть свой маленький автопарк. И вот однажды ночью Семен, водитель нашего грузовичка, привез человека и сказал, что сбил его по дороге. Сам бледный и твердит через слово: «Не видел я его». К счастью, задел он его не сильно, даже сломано ничего не оказалось, одни ушибы.
Обошлись без милиции — пожалели водителя. Неизвестный скоро оклемался, но добиться от него вразумительного ответа, кто он и откуда, нам не удалось. Зато оказалось, что был ночной пешеход не в себе. Освоился он, авария забылась, стали думать, что с ним делать. Участковый наш помог — хоть и из милиции, но человек свой, так что ненужного шума избежали. И оказалось, что человек этот из деревни неподалеку от райцентра — земляк ваш, стало быть. И был он когда-то в своем уме, и семья у него была: жена и двое детей. Вот я говорю, в своем уме он был, а вы сами посудите, Андрей, разве это так, если он пил по-черному да жену с ребятами изводил по пьяному делу? Так вот и задумаешься, а здравомыслие ли это? Ну да ладно, оставим философию.
И вот как-то зимой случился в его доме пожар, по той же пьяни ли, по неосторожности — неизвестно. Из огня только он один и вышел живым. А вся семья там осталась. Тогда-то он рассудком и повредился. Из всех документов на пепелище нашли только его обуглившийся паспорт. От странички, где было написано имя, осталось лишь отчество, да и то не полностью. И знаете, Андрей, что уцелело от слова «Арнольдович»?
Игнатий Савельевич пронзительно на меня посмотрел и выдохнул:
— Только частичка «ноль». Все, что от человека осталось.
Игнатий Савельевич замолчал, посмотрел куда-то поверх деревьев и сказал, не глядя на меня:
— Позвольте попросить у вас сигарету, Андрей.