В коридоре царило унылое ночное освещение. Вязкую тишину слегка колыхал глухой храп, доносившийся из палаты Сафьянова. Я повернул налево и направился к сестринской.
Вопреки моим ожиданиям, за столом, вместо заступившей накануне вечером соблазнительной медсестры, грузно восседала Ульяна. Уронив голову на руки, она спала. Боясь к ней прикоснуться, ожидая каких-нибудь неприятных сюрпризов, я попытался разбудить ее голосом:
— Ульяна Петровна! Проснитесь!
Нянечка продолжала мерно сопеть. Я позвал громче, потом почти прокричал:
— Вставайте!
— Что? — Ульяна подняла сонное лицо. — Чего там? Людочку? Придет сейчас…
Она попыталась убрать со стола руки, и тут я отметил, что и с ней произошло то же, что и со мной — стол уверенно ее держал.
— Штой-то? — Сон мгновенно покинул Ульяну. Она тянула руки к себе и непонимающе посматривала на меня. — Клей, что ли, разлит, а?
Ее усилия увенчались успехом, и стол таки сдался. Мы оба взглянули на столешницу, но и тут никакого клея видно не было.
— Чего было-то? — испуганно спросила Ульяна, начиная подниматься со стула, — Ой! Батюшки!
Ульяна стояла на ногах, а к обширному ее заду словно прирос стул, колыхаясь в такт ее движениям.
— Ты напакостил, что ли? Убери! — сердито сказала она, разворачиваясь ко мне кормой и уже уверенная в том, что это мои проделки. — Нашел шутки шутить. Не стыдно?
— Я тут ни при чем, Ульяна Петровна. Со мной то же самое было, — оправдывался я, принимаясь тянуть стул на себя.
— Чем стул-то измазал? — не унималась Ульяна. — Халат, наверно, испортил, бес…
Скоро мне удалось оторвать стул от Ульяны, и, ставя его на пол, я понял, что мои пальцы слегка увязли в нем.
— Чтоб тебя… — Я стал высвобождаться, а Ульяна обследовала сиденье стула и пыталась осмотреть свой зад.
— Что было-то? — вертела она головой, все еще не понимая, что это не шутки. Отделавшись от стула, я решил ей ничего не объяснять, боясь, что она может грохнуться в обморок и тогда уже придется не только заново ее поднимать, но и приводить в чувство, а время, почему-то казалось мне, терять было нельзя. Поэтому я просто сказал:
— Плохо дело, Ульяна Петровна. Идите скорей будить Сафьянова, а я за Ноличем сбегаю.
— Да что стряслось-то?
— Потом. Идите скорей. — И я выскочил на крыльцо.
Во дворе было холодно и стояла неестественная тишина — даже не мертвая, а какая-то убийственная. Оставленная на ночь Ноличем в покое, у валуна сквозь завесу тумана белела Зебра. Я спрыгнул на дорожку и побежал к домику дворника. Из-под моих ног шарахнулась ворона, сдавленно каркнув от испуга.
Не добежав до сарайчика, я остановился — из его распахнувшейся двери вышел сам Нолич, застегивая выцветшую брезентовую куртку. Он увидел меня, и я сразу понял, что ему ничего не нужно объяснять. Не сказав ни слова, он двинулся в отделение. Я поспешил за ним.
Он быстро шел по коридору, вероятно, догадываясь, что придется возиться именно с майором. Навстречу нам из палаты Сафьянова выкатилась Ульяна. Глаза у нее были круглые от страха:
— Там… Василий Ильич… Господи! Да что ж это?..
Обогнув ее с двух сторон, мы ворвались в палату.
Палата была «люкс» (применительно к этому медицинскому захолустью). Здесь стояла всего одна кровать, шкаф и стол у окна. На тумбочке у кровати примостился маленький телевизор, скорее всего, принесенный самим майором из дома.
Хозяин палаты лежал навзничь на постели и буквально утопал в ней. Из подушки виднелось только его лицо с открытым ртом, из которого вырывался бодрый храп. Одеяло хоть и прикрывало его, но все равно было видно, что он увяз в матрасе чуть не по самую грудь. Нолич отбросил в сторону одеяло, являя миру майку и семейные трусы в легкомысленных цветочках, и мы, не сговариваясь, стали тащить майора из койки, ухватив за руки. Я закричал:
— Сафьянов! Подъем!
Майор напоследок громогласно хрюкнул и открыл глаза.
Увидев, кто стоит у его постели и, мало того, держит за руки, он встрепенулся, и на его лице отчетливо проступил ужас.
— Что вам надо? Отпустите! — хрипло заорал он, решив, что мы пришли расквитаться с ним за вчерашнее.