— Молчи, дурак, — задыхаясь, прошипел я. — Вставай скорей!
— Что? Что случилось? — в ужасе вращая глазами, выдавил из себя Сафьянов. По нему было видно, что он уже почувствовал, что с его телом не все в порядке, и уже сам пытался подняться. Объединив усилия, мы придали майору сидячее положение. Вид у него был некоторым образом олицетворяющий его жизненную позицию: подушка, которой мы еще не успели заняться и отодрать от затылка, прямоугольным нимбом торчала за его головой. Я не удержался и стал хохотать, продолжая тянуть его за руки. Майору было не до обид, а в дверь испуганно заглянула Ульяна.
Через несколько минут невредимый, но жутко растерянный Сафьянов уже стоял посреди палаты и, мелко трясясь, одевался, повторяя практически все, через что пришлось пройти мне и, без сомнения, Ноличу.
— Что происходит? — прерывистым шепотом твердил он, в очередной раз «порвав» рукой свои спортивные штаны. Желая сам понять, что происходит, я поглядывал на Нолича, который стоял в стороне, совершенно не обращая внимания на то, как мучается теперь со своим красным халатом Сафьянов, и, угрюмо глядя куда-то сквозь меня, о чем-то думал.
Оставаясь на одном месте в ожидании Сафьянова, я вдруг почувствовал, что постепенно врастаю в пол. Потоптавшись, я высвободился и пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Уходить надо из отделения. Иначе засосет, как на болоте…
— Что же это такое? — дрожащими пальцами завязывая непослушный пояс халата, прошептал Сафьянов. Нолич неожиданно повернулся и пошел прочь. Я, майор и топтавшаяся у двери Ульяна бросились следом.
Выйдя во двор, мы стали озираться, надеясь разобраться в происходящем. Невдалеке бродила по земле ворона, и по ее растрепанному виду и неуверенной походке было ясно, что и она столкнулась с проблемами, подобными нашим.
Ульяна, бормоча что-то вполголоса, медленно побрела к своей козе, которая все так и лежала у камня.
— Нельзя! — вдруг страшно закричал Нолич и бросился за ней. Ульяна почти дошла до Зебры, когда ее настиг Нолич и потащил от козы прочь.
— Да что ты, псих?! Пусти! — вырывалась Ульяна, но Нолич так вцепился в нее, что она не могла сделать ни шагу, путаясь в его ногах. Я подошел поближе, чтобы не мешал туман, и, приглядевшись к чернеющему валуну, вдруг почувствовал, как по спине у меня прокатилась волна животного ужаса, захлестывая затылок, и мне показалось, что я понял, как это бывает, когда волосы шевелятся на голове.
Камень не был камнем. Что это было теперь — сказать очень непросто. Слово «чернел» никак теперь не подходило к валуну. Цвета он был неопределенного — будто бы и черный, но до того пронзительный, что взгляд буквально утопал в нем. И космическая эта чернота вдобавок не то клубилась, не то колыхалась, и теперь, если бы даже камень и осветили мощным прожектором, а не лампочкой, висевшей на столбе в углу сада, понять его фактуру было бы нельзя. Был это теперь не камень, а нечто, и нечто, к тому же, живое — в этом я мог поклясться.
Позади меня, прерывисто дыша, остановился Сафьянов.
— Пусти! Дай козу отвязать, — отпихивала Ульяна Нолича, но тот буквально повис на ней, не давая идти, и, задыхаясь, сказал:
— Нету твоей козы.
— Да как это нету? Вон она, — кивнула Ульяна в сторону белеющего у камня пятна и вдруг шарахнулась назад. — Ой!
Неподвижное пятно, которое я до этого принял за козу, теперь козой не было. Даже не прикасаясь к ней (чего не допустил бы Нолич, зорко следивший за нами), было ясно, что от козы осталась одна шкура. Она лежала вплотную к камню, и даже сейчас еще было заметно, как она продолжает оседать, словно мяч, из которого выпускают воздух.
Нолич уже не держал Ульяну — ему больше нечего было опасаться; никто теперь и не думал подходить к камню, или чем он там был на самом деле. Ульяну колотило от страха, она завороженно смотрела то на козью шкуру, то на клубящуюся субстанцию, совсем недавно казавшуюся лишь большим камнем, и что-то бормотала. Сафьянов вообще не смотрел в ту сторону — подавляя тошноту, он отошел к крыльцу и шумно дышал, наклонясь вперед и упираясь в колени руками.
Нолич словно забыл о существовании камня и остатков козы — он стоял и странно озирался кругом. Глаза его беспокойно блуждали по зданию отделения, по кустам шиповника и по деревьям, но словно ничего этого не видели. Он будто искал что-то, но найти не мог. Блуждая взглядом, он медленно поворачивался вокруг своей оси и напоминал некий радар или локатор, выискивающий что-то в пространстве.
Я наблюдал за ним, пока не осознал, что мне страшно хочется курить. Пошарив по карманам, я вспомнил, что оставил сигареты на тумбочке в своей палате и направился к отделению. Машинально проскочив ступеньки и оказавшись на крыльце, я понял, что доски пола утратили свою твердость окончательно — я погружался сквозь настил, как сквозь мох на болоте! Путь к палате был закрыт. Я забарахтался, пытаясь сойти с крыльца, но повалился на спину и увяз еще сильней. Стоявший рядом Сафьянов тупо смотрел на меня с таким выражением на лице, как если бы ему показывали фантастический фильм, и не двигался с места. Ноги мои почти уже скрылись в досках пола, как будто настил являлся всего лишь голограммой; я беспомощно размахивал руками и от растерянности не мог даже кричать. Запрокинув голову, чтобы посмотреть, далеко ли перила, и наивно полагая, что за них можно ухватиться, я увидел Нолича, спешащего ко мне. Он протянул мне руку, и я судорожно ухватился за нее. Ногами я нащупал под настилом твердую землю, оттолкнулся от нее и, увлекаемый Ноличем, прошел сквозь крыльцо, как сквозь масло.