— Погодите, майор, — сказал я, поднимаясь с земли. — Оставьте его в покое.
Я подошел к Ноличу и присел перед ним на корточки.
— Почему мы не можем идти сейчас, Нолич?
Глядя сквозь меня, он тихо сказал:
— Мы застряли.
— Застряли? Где?
Нолич пристально посмотрел мне в глаза, так что я непроизвольно подался назад, и еще тише ответил:
— Между.
Сафьянов презрительно фыркнул и сказал:
— Ну и сидите тут, между, а я пойду.
И он двинулся к калитке, опасливо косясь в сторону козьей шкуры. Я поднялся на ноги и смотрел ему вслед, не зная, что предпринять. Сафьянов подошел к калитке и попытался ухватиться за ручку. Его ладонь безуспешно прошла сквозь стальную скобу. Сафьянов выругался, нерешительно топчась на месте. Неожиданно он отпрянул в сторону и закричал:
— Тает! Она тает!
Мы с Ульяной бросились к нему. Майор возбужденно оглядывался на нас, тыча в сторону калитки пальцем:
— Вот здесь!
Но еще даже не добежав до него, я заметил, что калитка стала полупрозрачной и сквозь доски, из которых она была сделана, виднелись кусты шиповника и дорожка.
Я убедился, что и с забором происходит то же самое, и быстро вернулся к крыльцу.
Деревянное здание инфекционного отделения таяло как мираж. Я замер, не в силах оторваться от этого жуткого и одновременно захватывающего зрелища.
Сквозь крашеные доски пробивался свет, горевший в сестринской, отчего было видно все, что находилось в комнате, — и стол со стулом, к которым еще совсем недавно приросла Ульяна, и стены, тоже тающие, а вместе с ними и медицинские плакаты, наглядно призывающие мыть руки перед едой и теперь плохо различимые.
Я отступил от крыльца чуть дальше, стараясь охватить картину целиком.
Здание словно было соткано из тончайшей паутины и с каждой минутой становилось все тоньше, все неразличимей.
Я отметил, что небо не стало светлей, словно солнце и не думало подниматься из-за горизонта. Впрочем, в это теперь верилось без труда. В этом бледном свете показались деревья, растущие по ту сторону отделения и тоже превращающиеся в мираж.
Я вдруг опомнился и стал ощупывать свою одежду. Но ни куртка, ни джинсы, ни даже тонкая футболка теперь не «рвались», как прежде, словно я придал им твердость, какой обладал сам.
Позади меня чудо исчезновения окружающей действительности лицезрели, разинув рты, будто дети в кукольном театре, Сафьянов и Ульяна. Нолич все так же сидел на земле, безучастный к страшному происшествию.
Мне показалось, что таяние мира ускорилось. Все вокруг поблекло, потеряв цвет, будто туман сгустился сильнее; здание казалось стеклянным, деревья и кусты напоминали снопы грязной марли. Я легко провел рукой сквозь стоящую рядом со мной яблоню, не ощутив ровным счетом ничего. Дерево стало изображением, призраком. Земля под ногами тоже перестала быть землей, уступая место какой-то другой тверди, более светлой по тону. Вокруг стало вообще как-то гораздо светлей; небо, правда, так и осталось серым, без каких-либо признаков солнца, луны или даже звезд. Не было на нем и облаков. Вокруг нас проявилась, как на фотобумаге, какая-то каменная пустыня. Ровной ее никак нельзя было назвать — то тут, то там громоздились то ли барханы, то ли небольшие холмы.
Остатки привычного нам мира окончательно растворились в этой новой реальности, даже туман исчез. На месте осталось только жуткое существо, которое мы считали камнем, а вот шкура козы растаяла бесследно. Еще я заметил неподалеку старую знакомую ворону — ее постигла та же участь, что и нас. Нахохлившись, она стояла на земле и поглядывала в нашу сторону. Ульяна перекрестилась и что-то зашептала, испуганно озираясь.
Я посмотрел себе под ноги, поковырял кроссовкой ноздреватую породу, на которой стоял, и, быстро присев, стал шарить вокруг руками. Догадка подтвердилась: я ощупывал вовсе не то, что видел; каменные выпуклости, или что это было на самом деле, так же проходили у меня сквозь пальцы, как только что растаявший мир. Нас снова окружал мираж.
— Это тоже… ненастоящее, — глухо сказал я и облизал сухие губы.
— Господи… Куда ж нам деваться-то? — застонала Ульяна, и по ее гладкому круглому лицу потекли слезы. Я растерянно смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова, чтобы приободрить ее. Сафьянов угрюмо молчал, и было похоже, что и он готов разрыдаться.
До сих пор безразличный ко всему, Нолич неожиданно быстро поднялся с земли и сказал, ни на кого не глядя:
— Идем.
Одно это слово, произнесенное полоумным дворником, было воспринято всеми — и мной в том числе — как спасательный круг. В нем блеснула надежда, что этот кошмар закончится, что мы снова увидим то, что несколько минут назад было нашим миром, нашей реальностью, нашей жизнью. Сомнения в том, что этот худой странный человек знает, что нужно делать, всплывающие откуда-то из глубин сознания, были немедленно и безжалостно изгоняемы прочь какой-то другой частью этого самого сознания — той, что не умеет мыслить логически и искать рациональное, и той, что называют интуицией или чем там еще.