— Нельзя, — ответил Нолич.
— Опять за свое… — плюнул Сафьянов. — Неймется ему.
Я посмотрел на Нолича. Было ясно, что торопливость не являлась его прихотью — он видел то, чего не видели мы. Я попытался у него выяснить хоть что-нибудь:
— Почему нельзя, Нолич?
Он молчал, тревожно глядя на реку. Я проследил за его взглядом, но ничего особенного не увидел, кроме башни, торчавшей из воды.
— Нолич, почему мы должны торопиться? — снова спросил я, подойдя к нему ближе. Продолжая глядеть в одну точку на реке, Нолич зачем-то тихо, почти шепотом, произнес:
— Она может закрыться.
— Кто — она? Нолич!
Еще тише он ответил:
— Дверь.
Я снова вгляделся в реку, в торчавшую из нее башню, на всякий случай проверив, нет ли на ней каких-либо отверстий, но так ничего и не обнаружил. Сафьянов и Ульяна так устали, что не прислушивались к словам Нолича, а если и слышали их, то пропустили мимо ушей.
Вдруг Нолич резко обернулся к нам, заставив встрепенуться ворону, и закричал:
— Пошли! Быстро!
И пустился бегом прямо к воде. Я понял, что дело может кончиться плохо, и бросился поднимать с земли Ульяну.
— Живо! — бросил я Сафьянову, на лице которого застыла смесь из пренебрежения, недоверия и тревоги, после окрика сразу уступившая место страху. Он выпрямился и, грузно переваливаясь, побежал за Ноли-чем.
— Быстро! — резко сказал я Ульяне, которая, увидев удаляющийся красный халат майора, тоже перепугалась и, хватая ртом воздух, неловко затрусила по узкой полоске берега. Я пустился вслед за ней, легко обогнал и, пораженный, чуть не упал: посреди реки, с еле прикрытыми водой ступнями, прямо возле башни стоял Нолич с вороной на плече и тревожно глядел на нас. Невидимая твердь, служившая нам опорой, проходила вровень с гладью реки, поэтому зрелище стоящего Нолича было восхитительно впечатляющим.
Последнее, что пришло мне в голову — и похоже, было «моей» мыслью, — это то, что если неведомым людям этой планеты и предстояло покинуть свои «утробы» и родиться заново, то роды обещали быть очень болезненными и тяжелыми.
Нолич дождался больше всех отставшую Ульяну (я заметил, как крепко он стиснул зубы, сильно нервничая), и быстро нырнул прямо в стальное нутро башни. Мы гурьбой кинулись за ним.
11
Открывшаяся картина заставила нас закричать от радости — всех, кроме Нолича. Мы стояли перед жгуче знакомым мне теперь красным кирпичным корпусом госпиталя.
— Дома! — хрипло орал Сафьянов. — Мы дома!
— Господи! — истово закрестилась Ульяна. — Услышал ты нас… Слава тебе…
Не успев еще как следует обрадоваться, я поглядел на Нолича и замер. С непроницаемым лицом он смотрел через свое плечо на оказавшегося позади всех Сафьянова. Тот радостно и шумно дышал, отирая рукавом халата пот со лба, и еще не видел того, что первым заметил Нолич, а теперь уже и я: майор стоял близко к кусту шиповника, и одна из веток, слегка покачиваясь, проходила сквозь его красный халат и ногу. Заметив, что мы глядим на него, он медленно, предчувствуя недоброе, посмотрел вниз и разразился чудовищной бранью. Ульяна недоуменно обернулась:
— Ты чего, Василь Ильич?
И, заметив причину, заплакала:
— Да как же это? Что же теперь делать-то?
Я взглянул на Нолича — он заметил мой взгляд и, вопреки ожиданиям, пояснил:
— Это не наш… мир.
— Что? — Я стал озираться и увидел, что Сафьянов тоже стоит столбом и пялится вокруг в крайнем смущении.
Двор госпиталя был каким-то другим; кроме того, здесь царила глубокая осень и небо было затянуто серыми тучами. Барак, служивший столовой, был самым настоящим бараком — некрашеным покосившимся зданием с выбитыми стеклами. Другого барака — того, что находился рядом, — не было вовсе, а на его месте стояли в ряд автомобили: два грузовика-фургона с красными крестами на брезенте тентов и какая-то чудовищная машина с тракторными гусеницами сзади и колесами впереди. Меня прошиб пот — это была техника времен Второй мировой войны, да к тому же немецкая. И только сейчас я заметил, что стекла окон в здании госпиталя заклеены крест-накрест газетными полосками — такое я видел только в кино.
В отличие от двора госпиталя, некоторым образом уже знакомого мне, здесь властвовало отчужденное запустение, вперемежку со следами разрушений. Участок земли, где была клумба, возделанная Ноличем, занимала круглая каменная чаша, некогда бывшая фонтаном, и посередине нее торчало небольшое возвышение, на котором стояли чьи-то каменные ноги, — все остальное было снесено, по-видимому, осколком снаряда. В том месте, где «у нас» располагалась серая коробка хирургического отделения, находились развалины какого-то здания, тоже из красного кирпича, как и главный корпус.