— Мы ждем потому, что наша дверь закрыта?
Нолич снова кивнул.
— А вдруг она никогда не откроется? — спросил я, зябко передернув плечами — скорее от страха, чем от холода. Нолич ответил:
— Если есть дверь, то ее можно открыть.
— Но как мы можем открыть эту дверь?
— Эта дверь откроется сама. Надо ждать.
Он повернулся к Ульяне и толкнул ее в плечо. Та вздрогнула и принялась снова ворчать и растирать икры. Я подумал, что Нолич больше ничего не скажет, и опять ошибся. Он уставился в одну точку посреди улицы и тихо, почти шепотом, произнес:
— Не всякая дверь открывается сама.
Я немного подождал и спросил:
— Сколько дверей было в вашей жизни, Нолич?
Но на этот раз он не ответил, продолжая неподвижно сидеть.
Сафьянов бродил неподалеку, то энергично размахивая руками, то растирая ими плечи и бока. По улице снова проехал давешний мотороллер, но на этот раз в обратную сторону. Я обхватил колени руками и положил на них голову.
По одному из булыжников мостовой полз муравей. Для него эта улица казалась огромной, и я. вдруг подумал о том, что в той пустыне, куда мы попали вначале, мы были для кого-то такими же муравьями, а тот великан, возможно, просто переходил через дорогу, которая казалась нам бескрайней пустыней.
Кто-то потрепал меня за плечо. Я поднял голову — это был Нолич; он решил, что я задремал.
— Все в порядке. Я не сплю.
Нолич отвернулся и вдруг вскочил и закричал:
— Пошли! Быстро!
Ульяна, кряхтя, принялась подниматься. Подбежал Сафьянов:
— Где? Куда?!
Нолич двинулся через улицу наискосок.
Возле зеленной лавки стояла женщина и держала на руках ребенка — девочку, лет, наверное, двух, не больше. Я мельком взглянул на них и отвернулся, следуя за всеми, но тут меня осенило. Я снова уставился на женщину и ребенка и понял, что девочка смотрит на меня. Вот она перевела взгляд на Нолича, рассматривая ворону на его плече, и снова посмотрела мне прямо в глаза. Сомнений не было — она нас видела!
Нолич встал у стены дома и показал рукой, чтобы мы проходили первыми. Я обернулся на девочку в последний раз. Женщина не видела нас, а малышка улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ и шагнул в серую стену.
13
И это тоже не было нашим миром.
До сих пор мы не ощущали почти никаких воздействий внешней среды — миры вокруг нас были прозрачны, мы не слышали их звуков, не чувствовали запахов. Только незримая твердь была под ногами, да и то, неизвестно какому миру принадлежавшая. Теперь же все изменилось. Мне показалось, что я очутился под водой. Все вокруг было однотонно серым, ни верха, ни низа определить было нельзя, словно я оказался в самом густом тумане. Впрочем, себя и своих ошарашенных товарищей я все-таки видел, хоть и не так отчетливо, но больше в этом мире не было ничего, за что можно было уцепиться взглядом. И все это серое пространство сдавливало тело, как будто я находился на глубине. То, на чем мы стояли, не было твердым, как раньше: оно подавалось под ногами, но держало. Дышать тоже стало непросто, воздух был вязким, как все та же вода. Вдох и выдох приходилось делать с усилием и дольше, чем обычно.
Первое, что я услышал здесь, был сдавленный голос Ульяны:
— Господи, помираю! Милостивый… дышать… тяжко…
— Куда?! — прохрипел Сафьянов, схватив Нолича за рукав. Нолич, придерживая рукой накренившуюся на его плече ворону, широко раскрывшую клюв — то ли для дыхания, то ли от испуга, — глухо сказал:
— Нужно идти… Куда-нибудь, но обязательно… идти.
Он сгреб с плеча придушенную и тихую ворону, прижал ее одной рукой к груди и сделал первый шаг.
Больше никто не говорил, потому что на это сил уже не оставалось. Поначалу мы шли все вместе, но вскоре Ульяна стала отставать. Нолич останавливался, и мы ждали ее. Через какое-то время в голове начало шуметь. Сердце бешено стучало в висках, глазами было больно вращать. Я раздвигал руками вязкий туман и, с трудом переставляя ноги, шел.
Опомнившись, я попытался понять, где остальные, но никого не увидел. Холодея от ужаса, я попытался позвать Нолича. Если он и услышал мой сдавленный голос, то или не имел сил, чтобы ответить, или я не услышал его — уши заложило, как в самолете при изменении высоты.
Я вспомнил, что Нолич ничего не сказал о направлении, дав понять, что нужно просто идти. Я пошел вперед, вернее, туда, куда был повернут лицом, хотя больше всего хотелось лечь и забыть обо всем. Я решил идти во что бы то ни стало, предчувствуя близкую развязку, но старался об этом не думать, чтобы не сглазить, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение.