Все мои силы теперь уходили только на то, чтобы двигаться вперед. Я шел и считал каждый шаг, будто это были не шаги, а удары в стену, которую мне обязательно нужно было пробить. Я представлял себе эту стену и бетонное крошево, которое сыпалось из обширной уже пробоины, а я все бил и бил, предвкушая близкую победу. Еще удар, еще… Но удары мои не были такими стремительными, как хотелось бы. Они уже были вовсе не стремительными, а вялыми, я еле касался кулаками ненавистной стены. Вот уже я понял, что просто стою, прислонившись к ней, и только царапаю цемент непослушными пальцами. Что же это я? Ведь нужно бить! Иначе мне не выбраться. Ну же!.. Но я чувствовал, что проклятая стена накреняется на меня, наваливается на грудь, мешая дышать, сковывает руки. Вот она нависла надо мной, прижимая все сильнее к упругой поверхности земли.
Я очнулся и понял, что стою на месте. Я облизал сухие губы, дотянулся руками до лица и потер глаза. Голова кружилась и болела. Идти. Я должен идти.
И тут меня окликнули.
Я стоял и пытался понять, откуда я услышал голос, а потом догадался, что он мне почудился, — теперь я оглох окончательно и не слышал даже собственного тяжелого дыхания.
— Андрей!
Я попытался обернуться и вдруг увидел друга Лешку. Отчетливо я видел только его лицо, все остальное казалось каким-то размытым, нерезким. «Ну вот, началось», — с грустью подумал я, глядя на него.
— Андрей, — снова сказал он. — Ты что же, не узнал старого друга?
Я догадался, что сплю. Но ведь Нолич говорил, что спать нельзя! Надо проснуться, скорее проснуться!
И тут я снова услышал Лешин голос:
— Да не спишь ты! Вот чудак.
— Не сплю? — выдавил я из себя и тут понял, что Леша ответил на мои мысли. Уши у меня были наглухо закупорены, и собственный голос доносился до меня как из бочки, но я отлично слышал голос друга. Я развернулся, чтобы лучше его видеть. Он сочувственно улыбнулся, разглядывая меня, и сказал:
— Ну и занесло же тебя, Лохматый. Еле отыскал.
Он один называл меня Лохматым — с тех пор, как в детстве я на спор подстригся под машинку накануне восьмого марта, когда я должен был читать какие-то лирические стихи со сцены школьного актового зала. Я смотрел на него и думал, что когда он погиб, я готов был многое отдать, чтобы поговорить с ним — в последний раз, — а вот теперь стою, как дурак, и молчу. Я уже знал, что это не сон.
Лешка погрозил мне пальцем и опять ответил на мои мысли:
— Дураком ты всегда успеешь себя почувствовать.
— Ты… — начал я выдавливать из себя, но осекся и решил поэкспериментировать. «Ты научился читать чужие мысли?» — подумал я, глядя Лешке в глаза.
— Но если ты весь состоишь из чужих мыслей, что же здесь сложного? — рассмеялся Леша, напоминая мне наш давний студенческий спор. Теперь я мог спокойно говорить с ним, не сбивая трудно дававшегося мне собственного дыхания.
— Как ты здесь оказался? — спросил я друга.
— Я-то известно как, — перестав улыбаться, грустно ответил он.
Меня захлестнула обида — как и тогда, когда я узнал о его гибели. Я обиделся на него за то, что он бросил меня одного! Я сейчас же ужаснулся этому мерзкому чувству, и мне стало невыносимо стыдно — еще и оттого, что все это теперь стало известно Лешке.
— Прости, — сказал я, покачал головой и, тут же вскинувшись, бросил ему то, что твердил все эти дни, вспоминая о нем: — Но как же так вышло, Леша? Почему?!
Алексей виновато развел руками:
— Не знаю. Глупо получилось. Ведь и ехал не так быстро… — Он махнул рукой: — Давай не будем об этом. Я уже как-то привык. Вот, решил тебя навестить. Лично. Я ведь и раньше пытался, но не мог достучаться до тебя. Ты оказался непробиваем. А теперь тебя вон куда занесло.
— Я и сам понять не могу, что происходит. Светопреставление какое-то. Нас тут выводит один… сумасшедший. Поумней многих будет. Он видит, куда нужно идти.
Я вдруг вспомнил:
— Мне ведь нужно идти! Иначе я не выберусь!
— Можно и на ходу разговаривать, — согласился Леша.
Я пошел вперед, раздвигая плотный серый воздух. Лешка легко двигался рядом. Я покосился на него и спросил:
— Может, хоть ты скажешь, где я нахожусь?
Он пожал плечами:
— Все равно не поверишь.
— Вот здесь ты ошибаешься. Теперь я поверю во что угодно. Так что можешь говорить.
— Как бы это объяснить… Ты почти в своем мире. Понимаешь? Почти.
— Не понимаю, но верю.
— Вот и хорошо. Это словами не опишешь, даже великий и могучий не поможет. Это надо увидеть.
— Ладно… Вот только бы выбраться.