Я помолчал немного, прислушиваясь к боли во всем теле. Голова кружилась, и глаза отказывались различать даже серый призрачный свет, давящий со всех сторон. Я прикрыл веки — стало немного легче. Боясь потерять сознание, я спросил:
— Если я выберусь… Передать что-нибудь Дине?
— Я им уже все сказал, Андрей. До моих девчонок было гораздо легче достучаться, чем до тебя. К тому же, еще осталось несколько дней.
— Осталось… Каких дней?
— Скоро сорок дней, как я… Ну, ты понял.
Я даже остановился:
— А потом?
— Ты как ребенок, право. А потом, наверное, свет в конце тоннеля, и все.
Я посмотрел на него, превозмогая резь в глазах.
— Но ведь мы всегда смеялись над этим.
— Можем и сейчас посмеяться, если хочешь. Только от этого ничего не изменится. Ты иди, иди, не отвлекайся.
Я побрел дальше, опять закрыв глаза. В мозгу стучало одно:
— Я запутался, Леша. Я запутался…
— В чем ты запутался? Ведь все так просто.
— Я обо всем. Живу, как… По командировкам этим мотаюсь. Пишу чего-то, пишу. Говорю вроде бы, а словно просто болтаю. Как попугай. Сижу в этом журнале, как попугай в клетке, и повторяю заученные слова. Ведь по стране езжу, с людьми встречаюсь, а людей этих понять не могу. Не понимаю, чем они живут, для чего живут. И для чего я живу — не понимаю. Не ощущаю жизни. Тошно, неинтересно как-то. Хочется чего-то другого, а чего — понять не могу. Работа эта опротивела. Не пишу, а отписываюсь. От меня ждут чего-то, требуют, а я отписываюсь.
— Кто требует? Самсоныч твой?
— Да нет. Он мужик хороший. Да и он будто в клетке. Не по душе ему это все. И мне. Хоть очерк этот взять: ну не хочу я писать о жизни военного гарнизона, будь это даже кремлевская рота…
— А ты о другом пиши. О том, что по душе.
— Не пишется что-то. Мысли вроде есть, а темы нет. Нужно с чего-то начать, а с чего — не знаю.
— Дурак ты, Андрей. Я вот твои рассказы «Таежные» прочитал. Что же ты, твою мать, на антресолях-то их держишь?! Только не спеши радоваться, это еще не золото, Андрей. Это — руда. Золотоносная порода. Тема твоя, от которой ты отмахнулся. Ее разрабатывать надо, золото это вымывать. А ты эту руду выгреб, по сундукам распихал — и успокоился. А там работать надо, засучив рукава, да пот проливать, да кровавые мозоли на ладонях сдирать. Ты там пишешь о тайге, о людях сибирских, а знаешь обо всем этом только с чужих слов. А ты сам в тайгу поезжай, подыши ее воздухом, запахами ее пропитайся, среди людей тамошних поживи. Они тебе таких баек еще с три короба наговорят! И вот тогда ты увидишь, какими эти «Таежные рассказы» должны быть. Увидишь, Андрей! И просто перенесешь на бумагу то, что увидел. И именно там, мне кажется, ты и сможешь сказать то, что тебе сказать так давно хотелось. Дурак ты, Андрюшка.
Он один мог назвать меня дураком и еще как-нибудь покрепче. И за это я не мог на него обидеться. Просто не умел. И не только потому, что он был прав. На друзей нельзя обижаться. Ведь они потому и друзья. Их надо слушать, с ними нужно общаться и спорить — если это необходимо. С ними нужно дружить. Даже если они уходят от нас навсегда.
Я тупо шел дальше и внезапно почувствовал облегчение — тиски, охватывавшие меня со всех сторон, стали слабеть. Я продолжал двигаться вперед, с радостью отмечая, что и дышать становится легче. Серая масса вокруг меня словно бы стала разжижаться, и вот уже я задышал полной грудью. Я хотел повернуться к Леше, как вдруг понял, сделав очередной шаг, что моя правая нога не находит опоры — даже той зыбкой субстанции уже не было подо мной. Я ахнул и провалился в неведомое.
14
Падение завершилось почти сразу, как только началось. Я упал плашмя, сильно ударив колено, на что-то твердое и мокрое. Глаза все еще болели, и в голове шумело. Я старательно зевнул, чтобы откупорить заложенные уши. В голове оглушительно щелкнуло, и я вновь обрел слух. Я протер опухшие глаза и замер: подо мной была асфальтовая дорога. Я ошалело, не веря глазам, огляделся — с одной стороны дороги простиралось поле, тонущее в тумане, с другой стоял лес. Приглядевшись, я заметил у деревьев Сафьянова, еле различимого в тумане — он делал резкие взмахи руками, пытаясь, как совсем недавно, согреться. Лешки нигде видно не было.
— Леша, — прошептал я, ожидая ответа, но тщетно. Тогда я попытался крикнуть, чтобы позвать майора, но закашлялся. Однако Сафьянов уже заметил меня и шел сюда.
— И ты выбрался, журналист?! — радостно заорал он. — Я тут уже десять минут маюсь.
— А Нолич и Ульяна Петровна? — просипел я, потирая колено.
— Нет еще. Я первый оттуда вывалился. Кажется, выбрались, а? — Он радостно хлопал себя по ляжкам и бокам, содрогаясь после каждого удара, как желе. Я все еще сидел на асфальте и гладил его ладонью, с удовольствием отмечая совпадения — между тем, что я видел, и тем, что чувствовал.