— Они просто очумели! — говорит о зрителях папик. — Они ничего не могли понять! Они молчали и переваривали почти минуту! Революция сознания, радиоприемник, брошенный в племя дикарей!
Тут мама ничего не понимает. Ну, сыграли. Ну, хорошо сыграли. Она играла Мендельсона в Белом зале консерватории. И что?.. Тем более что потом у всех курсантов — участников ВИА были неприятности…
Я же все это понимаю. Я как-то специально несколько дней подряд гонял старые пластинки со всякими «Самоцветами» и «Лейся, песня», а потом поставил старую отцовскую кассету с записями песен «Омеги». Я сразу представил усатых мальчиков в форменках, в клешеных брюках с заниженными поясами по моде того времени; девочек с прическами «каре» и «сессун». Они всю жизнь слушали советский дринь-бряк, иногда на пластинках слушали и западную музыку, но это было какое-то ненастоящее, как английский язык, который заставляют учить в школе и в институте, а есть ли в мире люди, говорящие на этом языке, неизвестно. А тут такое…
Я часто слушал эти две песни. Я прекрасно их помню. Я представляю эту минутную тишину.
Я как-то написал песню про моего деда, папиного отца. Он в войну был командиром батареи «сорокапяток», которые неизменно назывались «Прощай, Родина!» или «Смерть врагу, конец расчету». Он ничего не рассказывал про войну, вернее, про боевые действия и сражения. Он вспоминал какую-то ерунду: то они крали где-то уток, то он бегал по румынскому ночному городу в поисках презерватива, потому что снятая им румынка ни в какую без оного не соглашалась. Но мне в руки попался список его ранений и обстоятельств, при которых они были получены, и все стало ясно… Я про него песню написал и притащил в «Красные носки трезвенника». Они долго не хотели ее исполнять.
— Пафос! — возмущался Николай. — Реквием!
Но я их все-таки уговорил, и мы исполнили ее в День Победы. Я помню, даже свою подругу детства Светлану позвал, чтобы она нам подыграла на скрипке. Как мы тогда сыграли! У меня образовался комок в горле уже после первого куплета, и он очень мешал мне петь. Я дотянул до припева, тут мне помог Николай, и мы спели припев на два голоса. На втором куплете я взял себя в руки и спел все высокие ноты, которые сам себе написал. А после второго припева Светлана начала свое соло. Мы его специально не репетировали, Коля всегда что-нибудь не успевал отрепетировать и часто полагался просто на импровизацию, но это было что-то… Света заиграла со свингом, враскачку. Звук был странный, почти скрипящий, но я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки. Я отвернулся от своих клавиш и уставился на нее. На лице у нее не было видно каких-то особых эмоций, она просто играла. Я перевел взгляд на Николая. Я боялся, что сейчас он начнет какой-нибудь гитарный «запил», за которые мне иногда хотелось треснуть его по затылку, но он все слышал и брал легкие аккорды, раскрыв рот и глядя на Светлану. Барабанщик Сеня Мазаев, которого я иногда называл «чокнутым Бадди Ричем» за его неуемное стремление играть очень громко и выдавать к месту и не к месту барабанные соло, тоже все услышал и играл здорово. Мы спели припев и закончили песню мощным звуком, и даже ненужная дробь Мазаева ничего не испортила. Вот тогда, помню, слушатели, воспитанные на «Блестящих», «Аварии» и Шуфутинском также минуту переваривали. Это был кайф полный…
Я уже без всяких колебаний набрал «восьмерку», код Петербурга, номер Рафаэля.
Мне ответил старческий голос.
— Извините, — произнес я, — не могли бы вы позвать к телефону Рафаэля?
— Кто это говорит?
— Саша Попов, из Москвы, — ответил я. Наверное, это ему ничего не сказало.
— Он ждет вашего звонка? — спросил он после долгой паузы, и в его голосе мне послышалось то же отчаяние, какое испытывал я.
Я смиренно сказал:
— Дело очень срочное.
— Большие деньги? — спросил он.
— Нет, — ответил я, — почти смертельный случай.
— Стало быть, тяжелые увечья?
— Да, — сказал я, — внутренние увечья.
— Вот оно что, — заметил он, и его голос смягчился, — душевная травма…
— Да, — сказал я, — чисто душевная.
Он что-то пробурчал, казалось, выражая сомнение в серьезности душевных травм, а потом просипел:
— Рафаэля нет, он должен скоро подойти.
— Дело очень, очень срочное, — сказал я.
— Я передам, — ответил он. — Как вам позвонить?
— Ко мне нельзя позвонить, — ответил я. — Я сам позвоню. Я непременно хочу с ним переговорить. Через час это не будет поздно?
— Я очень мало сплю. Я стар, поэтому я сплю мало. Я смотрю телевизор и читаю старые книги. Вы думаете, теперь так пишут? Вы правда так думаете? — Он очень оживился, видимо, я наступил на его любимую мозоль. — Постмодернизм не открыл ничего и не дал ни одного гения…