Петербуржцы — гостеприимные люди, правда, порой они кажутся снобами, но это от застенчивости, свойственной северянам. Иногда они кажутся высокомерными и недоступными, но причина здесь в излишней осторожности и беспокойстве о том, что скажут люди.
В 1991 году городу вновь возвращено имя Святого Петра. Но, как известно, нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Ясно, что это уже не Санкт-Петербург, а совсем другой город. Подсознательно чувствуя эту неувязку, большинство людей называют его Питером. Если в советское время они называли себя петербужцами, то теперь многие кличут себя ленинградцами.
— Говорят, Петербург такой красивый, — сказала Марго.
— Красивый. Правильный. Регулярный. Схематичный. Город-декорация. Ее-то мы и посмотрим.
На самом деле я не стремился созерцать Петербург, хотя показать его Маргарите очень хотел. Мне нужна была передышка, я знал, что наша встреча с родителями — это начало очень долгого и трудного противостояния. Мне хотелось собраться с мыслями и выработать стратегию и тактику этой борьбы за свою любовь и право быть взрослым и самостоятельным.
— Саша, — позвала меня Марго.
— Что? — спросил я.
— Что будет с нами?
— Все будет хорошо. Спи.
Марго скоро уснула, а я не спал и все думал о нас, о родителях, о своей жизни. Я ничего не надумал и тоже уснул.
Мы приехали в Петербург утром, взяли обратные билеты. В торопях сборов я не позвонил Рафаэлю, что мы едем; я сразу стал звонить ему с вокзального телефона-автомата. Женский голос ответил, что Рафаэля нет в городе, что он будет ближе к вечеру. Я не знал, кто со мной говорит, это могла быть и домработница, и его новая пассия. Я не стал допытываться, кто это, а просто передал Рафу привет. Для Рафаэля «быть ближе к вечеру» могло означать и два, и три часа ночи. Работа у него такая.
Я стал звонить своим однокашникам, благо было раннее утро и они должны были быть дома. В Питере осталось всего несколько моих однокашников, остальные разъехались по флотам. Двоих я не застал, Генка Падеревский было согласился, но, услышав, что я с женой, долго мялся, но все же отказал.
Я его понимал. Я сам не желал принимать в своем доме неприятных мне людей и всяких дальних друзей шуринов своих давних приятелей. Хотя Витьку Фортунского я непременно бы принял в своем доме, и Рената Бадиева тоже, а с Юркой Меркуловым я с удовольствием пошлялся бы по Москве, при этом мы бы много выпивали и разговаривали.
И мы поехали в гостиницу. Конечно, «Астория» или «Англетер» были нам не по карману, но «Советскую» мы себе позволить вполне могли. Туда мы и поехали.
В гостинице нас сразу поселили, хотя администраторша, разглядывая раздел «Особые отметки» в наших документах, сделала красноречивую паузу. Пришлось дать ей двести рублей. У меня не было отпускного или командировочного, чтобы администраторша закрыла на это глаза, пришлось дать ей еще двести.
Мы бросили в номере вещи и вышли на улицу.
Мы сразу же отправились на Балтийский вокзал и на электричке поехали в Петродворец, где находилось училище, в котором я когда-то учился.
Когда мы подошли к училищу, мне показалось, что время там остановилось. Все было по-прежнему: та же вахта у пропускного пункта, те же курсанты что-то подметали, те же здания и образцы корабельного оборудования. Я, конечно, не ждал, что меня встретят оркестром и хором гимназисток, и не ждал, что здесь вырастут модерновые строения из стекла и бетона, но от этой остановки времени меня охватила безумная тоска, и я не стал проходить на территорию училища и пытаться с кем-то встретиться и поговорить.
Мы пошли гулять по Петродворцу. Фонтаны уже закрылись, стояла прохладная осень, народу было мало. Я показал Марго разные памятные места: Верхний и Нижний парки; Большой Дворец; скульптуру Самсона, на которую при выпуске надевали тельняшку, несмотря на все усилия милиции противостоять этому; две беседки в Верхнем парке, где происходили посиделки и знакомства курсантов с местными девушками; фонтан в Нижнем парке, на бетонное ограждение которого по утрам писали все члены сборных команд училища, проводившие утреннюю пробежку вне стен училища, отчего оно всегда имело странный желтоватый цвет; пивной бар, в котором всегда происходили разборки курсантов нашего училища с местной молодежью и курсантами расположенного здесь же общевойскового училища; я всегда выступал против этих драк, потому что драться в баре было тесно и неудобно, но все равно дрались там, и я посещать этот бар прекратил. Я рассказал удивительную историю о холостом капитане второго ранга Шмарове, который, несмотря на свой статус преподавателя училища и старость (ему было уже под сорок), периодически гулял по Верхнему парку в расстегнутой шинели, с бутылочкой коньяка и знакомился с женщинами. Мы бродили по опавшей золотой листве и целовались.