— Мы уходим, — ответил я.
На «Тойоте» Рафаэля мы добрались до его дома. Он отвел нам гостиную своей трехкомнатной квартиры, выпить за встречу и закусить мы традиционно сели на просторной кухне.
Я не торопился рассказывать о своих делах. Сначала пустился в рассказы о Москве, о светской жизни, о театрах и концертах, о политике и правителях. Мы пили за встречу, за присутствующую барышню, за творчество и музыку, за жизнь, за любовь.
Раф поставил мне запись каких-то молодых ребят. Они были хороши. Рафаэль говорил: «Это… нет, ты послушай… это же…» Но он останавливался, и слова о том, какая это красота, так и оставались непроизнесенными.
— Это же не твой профиль, — говорил я.
— Не мой, — с грустью соглашался он. — Отдам их кому-нибудь.
Мы обсудили дальнейшие перспективы моей музыки.
— Не нужно мук творчества, — говорил Раф. — Народу на это плевать. Заставь их плакать, заставь их смеяться, втолкуй, что ты им друг-приятель, заблудшая душа или что ты Господь всемогущий. Разозли их, наконец. Пусть на тебя злятся. Только расшевели их — все равно, чем и как, — и они тебя полюбят. Ущипни их за мягкое место… Они не живые, почти все они — зомби, пленники маскульта и варварской цивилизации. Пойми ты, мыслей у них в головах нет, в Бога они не верят — кому же, как не тебе, расшевелить их, чтобы они почувствовали себя живыми людьми? Хоть на полчаса. Они за тем и приходят. Пой им что угодно. Но не пытайся их учить. Они всю неделю занимаются тяжелым, скучным и нелепым трудом. Они не будут напрягаться в домашнем одиночестве и читать умные книги, они хотят развлечений.
Я не со всем соглашался. А когда мы дошли до тоста за родителей, я не удержался и все Рафаэлю рассказал: о службе, о Марго, о мансарде на Тверской, о неудачных смотринах невесты, высказал свои предположения о дальнейшем продолжении этой истории. Я старался говорить в легком тоне, с шутками и прибаутками, чтобы не расстраивать Маргариту, но Рафаэль все понял.
— Твой отец прошел большой путь, потому что играл наверняка и играл не на спички, — сказал он. — Твой отец знает: чтобы выиграть, надо поставить на верный номер, а если твой номер не выпал, то рядом стоит человек, который сгребет твои деньги. Он знает, как выжить в этом мире. Он хочет, чтобы ты тоже это знал.
Он говорил неприятные вещи:
— Меня охмуряли златоусты-правители. Они хотели, чтобы я жил по их воле. Но я встал с четверенек, потому что даже животное может этому научиться. Я научился. Не сразу, но научился — и теперь стою на своих ногах. А вы, вы стоите? Сможете вы этому научиться?
Он призывал меня к отваге:
— Для мужчины семья — это потрясающая в своей простоте и наполненности возможность почувствовать себя мужчиной. Мужчина начинается не тогда, когда овладел зубодробительным ударом, научился добывать деньги, перестал бояться темноты. Мужчина начинается в тот момент, когда он перестает думать о том, что он делает, и начинает думать о том, зачем и для кого он это делает. Мужчина — ведущий, он отвечает за то, что происходит здесь и сейчас, и если он нашел точный путь жизни семьи, предложил его и получил ответ, — значит, это его триумф, его победа. С другой стороны, если уж ты за что-то отвечаешь, то уж будь любезен соответствовать. Наше мужское дело — предложить, их, дамское, — выбрать из предлагающих. Если тебя выбрали — торжествуй, но соответствуй. Во всяком случае, не расслабляйся. Высокомерие здесь не неуместно, оно неприятно и смешно. Если ты захочешь и, главное, покажешь ей, что ты можешь, если не будешь думать о том, как ты выглядишь, а будешь думать о ней, она сделает все. В этом — главный фокус. Его сложность и простота. Женщина в умелых руках сделает и то, чего в жизни никогда не видела. Более*того — чего никто никогда не делал. Только попроси об этом так, чтобы она поняла. Это трудно. Но это стоит того.
Он не давал готового рецепта. Он даже не успокаивал. Он призывал нас жить, думать, верить и любить.
И, странное дело, к концу нашей беседы у меня возникло чувство, что все будет хорошо, что мы со всем справимся, что жизнь полна радости, а надежды сбываются.
С этим ощущением я и уснул, а на следующее утро мы втроем пошли дальше гулять по Питеру. Мне не хотелось оригинальничать и водить Марго по каким-то памятным именно для меня местам. Мы бродили обычным для туристов маршрутом: Адмиралтейство, Дворцовая набережная и Дворцовый мост, Зимняя канавка, памятник Петру, Петропавловская крепость, крейсер «Аврора».
Правда, постоянно присутствовало ощущение, что попали мы в Питер «некстати», в авральную пору срочного ремонта города. В Летнем саду везде мы застали леса и укрытые в полиэтилен статуи. У Пантелеймоновского моста едва не лишились слуха и наглотались гранитной крошки от работы пескоструйного краскоочистителя. В Неве мы постоянно видели уток, плавающих вместе с бутылками, обертками, окурками. Мы постоянно натыкались на собачьи «мины». Мы любовались ветшающими дворцами, стены которых «украшены» надписями.