Про бутылочку спирта я забыл.
Мы дошли до Сокотры, и нас, курсантов, перегрузили в трюмы сухогруза, чтобы вести через Суэцкий канал обратно в Севастополь. Корабли, которые шли из Севастополя, продолжили движение во Владивосток.
Тут меня Полбеков удивил в первый раз. Он попросил у меня разрешения угостить корабельных офицеров моим спиртом. Я думал, что он давно уже спирт выпил. Конечно же, я разрешил.
Мы вернулись в Питер, продолжили учебу, сдавали сессию.
В конце сессии, перед самым отпуском, Полбеков удивил меня снова. Он нашел меня и вернул бутылку спирта. Я не хотел ее брать, но Николай Николаевич сказал, что, по флотским обычаям, спирт зажимать и не отдавать нельзя: техника, находящаяся в заведовании, выйдет из строя.
Спирт этот мы потом с Витькой Фортунским бездарно выпили в Ломоносове в начале отпуска, но память о нем у меня осталась. Кто служил, тот поймет.
Вообще, странная вещь память о таких случаях. У отца есть давний друг-земляк Сергей Иванович Рубанов. Сейчас они видятся нечасто, а когда видятся, вспоминают разные приключения. Они многое забыли, многое помнят по-разному, но сигареты «Мальборо» они вспоминают всегда.
— Бутылочку спирта, которую мне мама дала, — напомнил я Полбекову. — На практику, когда вокруг Африки ходили…
— Да, — протянул Николай Николаевич. — Помню что-то такое. Я у тебя спирт брал, с офицерами с «Альтаира» выпил…
— Я хотел вам сказать, что воспоминание о том случае наполняет меня счастьем и радостью, потому что оставляет мне надежду на то, что на свете есть порядочные люди.
— Ну, ты и сказал! Взял, отдал — дело житейское.
— Я бы хотел когда-нибудь приехать к вам в Питер и выпить с вами. Выпить бутылочку спирта.
— Что мешает? Приезжай, выпьем.
— Приеду.
Я стал прощаться. Полбе ков ничего не понимал.
— Ты чего звонил? — спросил он.
Я ничего не ответил и положил трубку.
4
«Radiohead» запели «Creep»:
В свое время одна наша российская группа набралась наглости и хамства и украла мелодию этой песни, сделавшей «Головы» мировыми знаменитостями, и это прошло, наша общественность не возмутилась.
Но я думал не об украденной мелодии. Я думал о себе и о Марго. Это я «урод и странная тварь». Это я сам все испортил с Маргаритой.
После официального знакомства моих родителей с Маргаритой и нашего с ней возвращения из Петербурга родители меня, что называется, прессовали. Я не появлялся дома, но мама все равно звонила мне на службу, плакала и уговаривала. Отец вызывал к себе в кабинет и проводил воспитательную работу. Он рассказывал, что Марго меня погубит. Что она не любит меня, а просто ищет места в столице нашей Родины. Что она вертихвостка и авантюристка. И что неизвестно, может, у нее в Сибири трое детей. Он выдвинул железный аргумент: «Мало ли баб на херу разные штуки вытворяют. Жениться на каждой?» Он снова призывал меня бросить бегать за «всякими» и обратить внимание на дочь его друга замминистра, с которой я дружил с детства.
Я все это слушал, иногда не слушал, а смотрел в окно и размышлял. Иногда мои мысли уносились к заоблачным вершинам человеческой мысли, иногда я пытался вспомнить слова песен «Beatles» или «Coldplay». Поэзия — это целый мир, целый мир безумия, тоски и упоенья. Строки, ежедневно льющиеся на бумагу, даруют свободу. Что такое свобода? Это не обязательно делать что вздумается. Свобода — это безболезненное осязание мира, такое приятно манящее и бесконечное. Но не родился еще поистине свободный. Все мы рабы идей, принципов, иллюзий, чувств или чего-либо другого. Я могу чувствовать свободу, но, как и каждое чувство, оно не длится вечно. И я тоже раб, раб своих родителей.
У меня не было сил возражать. Я боялся, что, если я вступлю в спор, отец разобьет меня в нем наголову.
— Что ты молчишь?! — орал отец.
Но я упрямо молчал. Только один раз меня проняло, и я сказал отцу, что я уже взрослый, что имею право на личную жизнь и на принятие самостоятельных решений.
— Ты не имеешь права принимать решения, которые разрушат твою жизнь и жизнь близких, — возразил отец.