Посмеялись.
— Закусывайте смело, не экономьте, — снова говорит старший инженер. — Еще будет бачок горячего. Мое любимое блюдо — картошка с мясом…
Мы и не экономили. Ни водку, ни закуску.
Я пытался анализировать документы, одним ухом слушал пояснения старшего инженера, другим — рассказы Витьки Фортунского, который бубнил то про походы «Виноградова», то про то, что «бычок» — зануда, а старпом — зверь. Про то, что у него десять дежурств в месяц, что с корабля он сходит редко и поздно, поэтому Владивосток он как следует еще не освоил, хотя два любовных приключения у него уже было. Все это усугублялось бухтением телевизора и тостами. Я рассказывал о Москве, о моей музыке, о концертах И театрах. Потом и меня заклинило на службе, и я поведал о том, что моя служба вряд ли кому нужна; что это непрерывное бухгалтерское сведение балансов требуемого, нормативного и расходуемого оборудования по всем флотам — скучища страшная; что я целый день сижу в кабинете, читаю ведомости, складываю цифры, проверяю правильность сложения других цифр, сложенных другими людьми; что я непрерывно жду окончания рабочего дня и выходных; что я скоро сойду с ума от тоски, ненужности и безысходности; что папик меня все равно никуда не отпустит, и я сойду с ума, скорее всего, уже в хорошей должности и в приличном звании; что я уже знаю, что будет через год, через два и через пять; что я мог бы и больше цифр складывать ежедневно, но не буду этого делать, потому что не считаю, что это кому-нибудь нужно, а начальник отдела побоится меня прессовать потому, что побоится папика, потому, что через год должен идти на повышение, чтобы освободить мне место; что иногда я целыми днями раскладываю пасьянсы на компьютере или играю в «червы»; что сейчас я уже обнаружил нарушения в ведомостях старшего инженера, потому что руку на таких документах я набил ого как, но особо вытаскивать эти нарушения на свет не буду; что хочу служить на корабле и не зависеть от воли своих родителей…
Периодически в каюту входили вестовые. Они убирали посуду, выбрасывали окурки из пепельницы, принесли картошку с мясом.
К старшему инженеру у меня уже не было вопросов, и он собрался уходить.
— Я раньше столько мог сожрать и выпить! — сказал он. — А теперь что-то организм много не принимает, старый, наверное. Да и скучно это как-то…
Мы выпили с ним на посошок, и он ушел.
Мы с Витькой выпили еще. Я прекратил свои излияния и молчал.
— Пойдем пройдемся, — предложил он.
Я согласился. Фортунский ушел в свою каюту и через несколько минут вернулся. Он был в пальто, на его шее болтался бинокль, на поводке Витька держал большого рыжего колли.
— Это кто такое? — спросил я.
— Это Джин. Мой любимый пес, живет в моей каюте, ест со стола кают-компании, гадит на пирсе, при невозможности этого — в строго установленном месте на верхней палубе.
— То есть у вас в каюте четыре танкиста и собака.
— Вроде того…
Я взял со стола початую бутылку водки, забросил в пластиковый пакет без разбора всяческой снеди, и мы отправились с корабля.
По длинному корабельному коридору и трапам на пирс; в голове ясно, в глазах не двоится — это прекрасно; замечательно пахнет маслом и мазутом — восхитительный корабельный запах; куда мы на ночь глядя? просто пройдемся по городу; ухоженный причал, кусты подстрижены, что должно быть заасфальтировано — заасфальтировано, белые полосы разметки; поздний вечер, точнее начало ночи; ветер воет — поставили башню краевой администрации, нарушили розу ветров, еще что-нибудь здесь построят — будет человека сдувать, как газету; ночь, а машин полно, гуляющие в такой мороз и ветер люди; нищий во флотской шинели без погон; я всегда и везде получал хорошие отметки и никогда ничем не огорчал своих родителей — это плохо, родители должны иногда огорчаться, а когда-нибудь отпустить на волю; давай-давай, огорчи своего родителя, мигом в Ракушке или Гремихе окажешься; бросьте выпендриваться, Иван Иваныч, слушайте свою любимую песню «Валенки»; Москва ему не по нраву; по рюмочке, рука зачерпнула из пакета тонко порезанную колбасу, тоже неплохо; по Океанскому проспекту вверх, здесь можно снимать пейзаж Сан-Франциско, помнишь, в американском кино кадры с видами улицы этого американского города, спускающейся к морю; прекрасный край, я хочу здесь жить, это другое мироощущение, другая философия; по дальневосточной философии, человек — только часть Вселенной, по западной философии, человек — основная точка отсчета; не может человек, это грязное, жадное, нечистоплотное двуногое существо, быть началом Вселенной; Марго — она такая; ее взгляд лучист, а фигура — вылитая скрипка; еще по рюмочке, теперь попался сыр, за женщин; терпи, Саша, это пройдет, от этого не умирают; девушка, надеюсь, вы не замужем и не помолвлены? мы холосты, можем показать паспорта; редкое у вас имя — Лиза; мы вас проводим, в это время хорошие девочки и мальчики должны или спать, или отплясывать в ночных клубах, а не бродить по морозному городу; конечно, мы хотим булочку с маком, мак, как и кокаин, примиряет с действительностью; вы любите ночью кататься с горки в Покровском парке? мы уже пришли, это общежитие университета, я здесь живу; нет, визит вам нанесет Виктор в пристойное дневное время, он будет выбрит, отглажен и при деньгах, вы возьмете его под руку и сразу почувствуете легкую влюбленность, можете мне поверить, я влюблялся сотни раз; нет, я уезжаю в Москву, буду учиться на шпиона, через два года — заброска в Сан-Диего; какие уж тут шутки; нет, в клуб мы не пойдем, туда с собакой не пускают, завтра днем пойдем, будем просматриваться в мужской стриптиз; нет, не шучу; прощайте, Лиза, у вас нежная кожа и красивые глаза; еще по рюмочке, от соленой рыбы пальцы теперь будут масляные, экие мы нежные, вон снегом потри; наверх в сопку по какой-то тропинке…