— Почему? — удивился я.
— У него дочь в универе на первом курсе учится.
— Да, это ты зря…
— Меня этот результат очень огорчил. А как же любовь, романтика, межличностные отношения? Опять все деньгами меряется?
— Не расстраивайся. Они ищут не денег, а людей, способных эти деньги зарабатывать и кормить детей. Все как в природе.
— Думаешь?
— Уверен, — ответил я.
Но потом я вспомнил о Марго и понял, что соврал.
Совсем я в этом не был уверен.
Мы уже были на Торговой улице, зашли в страшный двор Миллионки с разрушающимися домами конца позапрошлого века и дворовыми гальюнами и выпили там еще.
Потом, проходя по Океанскому проспекту, Светлан-ской улице и площади Борцов Революции, мы пели «Yellow Submarine», и любая комендатура могла нас вязать, никак не поясняя своих действий, но нам повезло, и никаких представителей этого вида военных мы не встретили.
На корабле я снова звал Фортунского в каюту выпить еще, но он отказался и ушел в свою каюту. Я пошел во флагманскую.
Все уже было убрано со стола, но остатки нашей трапезы, которых бы хватило еще на один пир, нашел в холодильнике. Я налил себе полную рюмку водки, выпил ее залпом и бросился в койку.
Проснулся от сигнала побудки. Мог бы спать еще, но встал и отправился в душ. Чувствовал я себя хорошо, как будто ночной пьянки и не было. Я достал из холодильника тарелочки с едой, послал вахтенного командирского коридора за чаем. Потом завтракал, тяжело и вонюче потея, ругая себя за три лишние рюмки.
Потом я нашел старшего инженера боевой части семь, он принес пишущую машинку, и я два часа печатал на ней акт проверки с цифрами, фактами и предложениями. Потом развил бешеную активность, заставил подписаться всех заинтересованных лиц; последним, сразу после подъема флага, подписал акт командир корабля. На мне не было никаких следов вчерашних возлияний, выглядел я свежо и бодро, акт был готов, и командир «Виноградова» посмотрел на меня с уважением.
А потом на бригаду подъехали другие проверяющие. Я влился в их стройные ряды и сообщил, что сегодня весь день я работаю на «Адмирале Виноградове». Они разбрелись по кораблям, а я тихой сапой отправился в гостиницу и проспал там почти весь день до вечера, когда вручил акт проверки председателю нашей комиссии…
Десять минут прошли, я прервал воспоминания и стал звонить во Владивосток.
Я набрал номер Лизы, она ответила сразу.
— Это Саша Попов из Москвы, — снова сказал я, — если помнишь такого.
— Помню, конечно, — ответила она. — Я друзей своего мужа помню.
— Мужа? — глупо переспросил я.
— Ну да. Мы же поженились еще в апреле.
— Поздравляю! А я и не знал. А где Виктор?
— В море он. Через месяц, наверное, будет, хотя этого точно никто не знает.
— Как же вы так быстро?
— Ты же знаешь, какой он решительный и настырный.
Я задумался. На моей памяти Фортунский не был решительным и настырным с женщинами. Я вспомнил, как Витька собрался жениться. Сам он был из Ломоносова и собирался жениться на какой-то давней знакомой из этого же полудеревенского населенного пункта.
Меня он позвал свидетелем. Соответственно, вечером, накануне свадьбы, его отпустили на трое суток, меня как свидетеля — на сутки. Он был слегка ошалевшим, никакого мальчишника не подготовил, а мне не хотелось отступать от этой традиции. Я потащил его к Рафаэлю. У того гостил какой-то сибирский охотник. Они пили водку и закусывали дичью и медвежатиной. Раф пригласил нас к столу, мы тоже стали пить водку и закусывать медвежатиной.
Вот тут-то Фортунский и распустил нюни. Он плакался, что не любит свою невесту, что делает это под нажимом родителей и деревенского уклада. Мы напивались все больше и больше, потом зациклились на идее преодолеть инерцию поступка. Все кончилось тем, что Рафаэль с приятелем загрузили нас в поезд до Москвы. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю испуганный взгляд Виктора, обнаружившего себя на Ленинградском вокзале в Москве за два часа до назначенной церемонии в пригороде Питера.
Вечером я уехал обратно в Питер. Фортунский остался еще двое суток прятаться в моем доме. Я застал перед училищем ранним утром толпу его нынешних родственников и предполагаемых будущих, но, опасаясь физической расправы, ничего никому не сказал, только тайком поведал эту историю его матери. Мать Виктора поняла, и в дальнейшем все как-то рассосалось.