Теперь временно здесь живу я. Воду я сливаю в ведро, по нужде хожу в биотулет. По утрам спускаюсь в лифте с этим ведром в руке и сливаю воду на маленькую клумбу. Это неудобно, но за великолепную мансарду площадью восемьдесят квадратных метров в самом сердце страны я плачу всего сотку. И на службу, в одно из управлений Военно-морского флота, на Лубянку, я хожу по утрам пешком. Мало кто в этом городе ходит на работу пешком. Люди трясутся в метро и троллейбусах. Тесно прижатые друг к другу, они люто ненавидят ближнего. Они тупо и сонно, особенно по утрам, глядят на схемы движения скоростного транспорта и рекламные плакаты. Они механически читают печатные издания в руках соседей по вагону, а наткнувшись на текст типа «…можно прибегнуть к сюжету развития методологических принципов синергетики, отправляясь от субъект-объектно интерпретируемых принципов наблюдаемости, соответствия, дополнительности и переинтерпретируя их как интерсубъективные принципы коммуникации, посредством которой и формируется синергетическая пространственность как человекомерная, телесно освоенная человеческая среда…», впадают в нервность и меланхолию.
Не многим лучше стоять в пробках в «мерседесах» и «вольво».
Президента страны тоже привозят на работу в автомашине.
Я хожу на службу пешком.
У меня, конечно, есть квартира, где я прописан, где живут мои папа и мама, где все уютно и знакомо с детства. Но сейчас я предпочитаю жить здесь.
Мансарда моя просторна, правда, по углам лежат строительные материалы, но я к этому привык и не обращаю внимания. На стенах висят большие плакаты Че Гевары, Мао Цзэ Дуна, Ленина, Андропова, «битлов» и Дэвида Боуи; плакат, призывающий голосовать за коммунистов; плакат, призывающий не идти работать на пароходы под «свободным флагом». Дополняют декоративное убранство две полки с компакт-дисками. У меня нет телевизора, холодильника, компьютера. У меня есть старый шкаф, старый диван, старый стол, старый музыкальный центр.
Еще у меня есть пистолет Макарова — прекрасное порождение человеческого таланта и умелых рук. Долгое время «Макаров» был спрятан в жестяную банку в нехитром тайнике, теперь пришло время извлечь его оттуда.
Я достал старый плеер и подключил его к музыкальному центру. В плеере диск, на нем ужасная каша — от «Beatles» до «Maroon 5», но это мои любимые песни. Я поставил случайный выбор песни, включил.
Я попытался представить, какая женщина подошла бы к этой мансарде; наверное, мне следовало бы обзавестись такой женщиной. Однако я не смог сейчас представить никакую другую женщину хозяйкой в своем доме, кроме Марго. Но она меня бросила.
Я подошел к телефону и набрал номер «мобилы» Марго. Как я старался, используя свои связи, узнавать ее номер! Марго меняла его, а я снова узнавал. Она не знает этот мой нынешний номер и трубку возьмет.
— Алло! — сказала она. — Кто это?
От ее голоса мурашки пробежали у меня по телу, а на душе стало совсем скверно.
— Здравствуй, это я, — сказал я.
— Виделись уже. Чего ты хочешь?
— Я хочу рассказать тебе смешную историю о мальчике, который любил девочку. Мальчик любил девочку, а девочка любила Париж…
— Саша, оставь меня в покое! — сказала она, и раздались гудки.
Вот и весь разговор. И я впал в еще большую нервность.
Я снова набрал ее номер. Я совершенно не надеялся, что снова услышу ее, но она все же ответила.
— Не смей бросать трубку! — заорал я. — Не смей спать с жирножопыми! Не смей изменять мне! Не смей рожать от подонка!
В трубке раздались гудки.
Я снова набрал ее номер, но холодный женский голос ответил мне, что абонент временно недоступен.
2
Я познакомился с Марго в мае, в «Би-2».
Она сидела одна у стойки бара, пила коктейль и украдкой разглядывала окружающих. У нее были какого-то безумного красного цвета волосы и странная улыбка.
Я сел рядом, заказал коктейль.
— Вы знаете, — сказал я ей, — мне кажется, что кубизм есть порождение милитаризации общества, а не поиски свободы самовыражения художника…
Она испуганно глянула на меня, и я понял, что нужно немного по-другому:
— У вас очень красивое платье. Гуччи?